Читаем Фитин полностью

Из Москвы поступила срочная шифровка с требованием уничтожить секретные документы и обусловить связь с ценной агентурой»[327].

(Но, вроде бы, своё семейство из Берлина в Москву Амаяк Захарович к этому времени уже отправил.)

Похоже, в Центре пока что не понимали, что такое «современная война» и потому давали шаблонные, но трудновыполнимые указания.

В Москве ещё не было и 12 часов — того момента, когда нарком Молотов зачитает Заявление советского правительства о нападении гитлеровской Германии на СССР, так что граждане большей части советской страны о войне ничего не знали, — а здание посольства в Берлине, на Унтер-ден-Линден, уже было окружено цепочкой вооружённых эсэсманов и его телефонная связь с Москвой была прервана. Вскоре поступило категорическое запрещение кому-либо покидать стены посольства. Да уж, в этих условиях — «обусловишь»!

Однако 24 июня Короткову всё-таки удалось выехать в город, а затем, тщательно убедившись, что его никто не сопровождает, он на одной из станций метро встретился с Элизабет Шумахер — художницей и активным участником антифашистского сопротивления.

Не будем расписывать, как Александру Михайловичу удалось попасть на эту встречу — ограничимся пояснением, что разведчики, в большинстве своём, люди обаятельные, располагающие к себе, вызывающие симпатию и доверие. Вот и Короткову удалось найти предлог и по-дружески договориться с эсэсовской охраной...

Но главное для нас — что это именно тот человек, которого поддержал и за которого поручился герой нашей книги, кому Фитин доверял, очевидно, стопроцентно. «Степанов» это доверие оправдал, в отличие от резидента «Захара», облечённого гораздо более высоким доверием.

2 июля 1941 года советские дипломаты покинули Берлин.

Можно считать, что после этого прямая связь с блистательной агентурной сетью, созданной советской разведкой на территории Германии, была потеряна...

Горько признавать, но разведка оказалась не готова к работе в «особый период». Хотя ведь были планы развернуть работу по Германии и её сателлитам с территории Франции, Бельгии, Голландии и других сопредельных стран, которые были оккупированы гитлеровскими войсками, привлечением сил тамошнего сопротивления, — но организовать такую работу не удалось.

Чему удивляться?! Когда Фитину не раз говорили, что подписанные им сообщения — «английская дезинформация», «блеф» и прочее, то вряд ли он мог на это отвечать: «Хорошо, но давайте-ка мы всё-таки начнём готовиться...» К чему нужно было готовиться, когда с точки зрения высшего руководства «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда»?!

Возможно, если бы во главе разведки стояли многоопытные профессионалы, они смогли бы если не убедить в чём-то высшее руководство, то хотя бы что-то делать самостоятельно — так, чтобы «верхи» об этом просто не знали... Известно ведь, что в канун гитлеровского нападения превентивные меры без согласования с «центром» принимались и в погранвойсках, и в Московском управлении госбезопасности, и в каких-то армейских структурах...

Но реальная подготовка разведки к «особому периоду» требовала гораздо большего времени, нежели прошло с тех пор, как Фитин принял должность её начальника... Так что как бы ни был Павел Михайлович умён и талантлив, как бы ни опирался он на опыт и знания ветеранов службы (к сожалению, повторим, немногих оставшихся), но провести должный объём работы, тем более — без поддержки руководства наркомата и при откровенном недоброжелательстве высшего политического руководства страны, он не мог...

Вернёмся, однако, к потере берлинской агентурной сети.

«Центр не сообщил А. Харнаку длину собственной волны радиопередач, без чего связь с берлинцами принимала односторонний характер. В Берлине при всём желании не могли принять и расшифровать указания Москвы, если бы они и последовали. Оборудованная в районе Бреста приёмная станция для А. Харнака перестала существовать в первые же дни войны. Другого приёмного пункта у внешней разведки не было»[328].

Вполне естественно. Не один же год на официальном уровне уверенно говорилось о том, что если мы будем воевать — то исключительно на чужой территории, сразу же нанеся агрессору сокрушительный ответный удар в приграничных боях. Как кажется, идеология — а может, и одна только «мудрость вождя» — перечёркивала все доводы здравого смысла. Зачем нам были нужны узлы связи «в глубине обороны», когда мы сразу же перейдём в решительное наступление? Или вы что, дорогой товарищ, сомневаетесь, не верите?..

Не сомневались. Верили. Или делали вид, что верили — ну и получили в итоге за свою доверчивость...