Этот Большой Человек и все его кубло его соратников – очень опасные люди и ни где от них нет спасения, и все соседи это знают и поэтому не здороваются со мной и только по ночам дают мне хлеб и сахар.

Он знает где его кубло держит мою внучку и только высшая власть может все это прекратить и дать мне дожить спокойно старость. И с внучкой. Уж раз нельзя с сыном. Прошу мне помочь и выполнить мою просьбу.

Уважаемые товарищи Иммам и Прокурор! Письмо не подписываю по известным причинам.

Вся надежда только на Вас!»

Мы оставили милиционера в квартире дописывать свой протокол, а сами спустились во двор, где у подъезда собралась небольшая толпичка народа. Бабушку уже сняли с козырька, положили на носилки и прикрыли белой простыней. Полная чеченка рассказала:

– Еще когда правил Дудаев, еще дом был цел. Все еще жили, правда, из русских только две семьи остался – на втором Иваныч, у него никого нет, и вот на пятом бабушка, его сын и вот внучка. Ночью к ним пришли, сына убили, а внучку прямо на глазах у бабушки из… обесчестили и увезли куда-то. Потом бабушку увезла милиция, милиция ходила по подъезду расспрашивала, но никто ж ничего не видел… А через месяц бабушка вернулась. Мы ему помогали, хлеба давали, она лук в баночках сажал, гуманитарку иногда привозили… За ней приезжали, чтоб в Россию увезти, да она не поехала, говорит, буду внучку дожидаться…

БТР дернулся и, набирая скорость, покатил по улице мимо серых декораций к фильму «Сталинградская битва», мимо сгоревших и поваленных деревьев, лихо уворачиваясь от снарядных выбоин в асфальте. Я оглянулся и, увидев белые занавески на пятом этаже удалявшегося дома, совершенно глупо подумал: как же она их стирала-то в таких условиях…

Фугас (Окраина города Грозный)

Хорошо, что я этого не видел. Я приехал к софринцам через пару дней после того взрыва. И мне показали лишь останки перекореженного БТРа, завалившегося в огромную воронку посреди улицы. Брюхо БТРа было разворочено, словно его проткнули снизу большим толстым гарпуном. Посиневшая от жара броня лепестками смотрела прямо в небо, поскольку верха у машины попросту не было.

Капитан, рассказывавший мне, что он увидел через полчаса после взрыва, смотрел в сторону.

– Фильмы ужасов – тьфу! Когда на броне полчеловека, еще живого… А кожа на черепе вся свезена так, что глаз на месте щеки, а носа нет… И пузыри изо рта… Красные…

Капитан курил и смотрел в сторону глазами раненой собаки.

Глаза раненой собаки я вспомнил на этой окраине Грозного.

У моего приятеля Валерки не было отца. Но был отчим. Отчим моего друга детства Валерки был веселым заводным дядькой. Учил нас стрелять из старенькой двуствольной «тулки», возил на охоту. Страшно ругался матом, но любимая приговорка у него была вполне безобидной, удивляясь или сердясь, Валеркин отчим говорил с оттяжкой на согласных – «у, ккозза ммать!»

Мы ехали ночью по асфальтовому шоссе на мотоцикле «Иж» с коляской, орали что-то друг другу, стараясь перекричать треск мотора и свист ветра. Был июнь, пахло травой и близкой речкой. На повороте отчим затормозил так резко, что я чуть не разбил себе зубы о край коляски.