Читаем Фидель Кастро полностью

Однако ничто из вышесказанного не доказывает того, что Кастро был воодушевлен марксистскими идеалами или ленинской стратегией, как он позже заявлял [43]. Акция и программа в Монкада совершались строго в рамках кубинской традиции радикального национализма, главными представителями которой были Марти и Антонио Гутерас, в большей степени, чем другой герой, Антонио Мелла, который ассоциируется скорее с молодым коммунистом поколения двадцатых годов, с интернационализмом рабочего класса. План захвата казарм был извлечен из кубинской истории, а не из русской революции (хотя Кастро и Абель Сантамарня в то время читали «Государство и революция», написанное В. И. Лениным). Это был также отчаянный жест маргинальной социальной группы, имевшей небольшие связи с организованными рабочими. Объявлять, как сделали некоторые комментаторы, что акция в Монкадо имела пролетарский характер, исходя из профессий зачинщиков, — это значит предаваться символизму [44]. Несмотря на то, что многие из них принадлежали к рабочему классу, только один или два человека были из организованного рабочего движения; на самом деле большинство являлись рабочими непостоянных профессий, например, грузчики, строители, официанты, уличные продавцы, повара и тому подобное, в то время как некоторые были работающими не по найму и безработными. Большее количество людей принадлежало к составу Ортодоксос, основатель которой был антикоммунистом. Движение 26 июля, как вскоре оно стало называться, имело народные корни, в отличие от других подпольных групп, выступающих против Батисты, кроме коммунистов, которые не являлись организацией рабочего класса.

На судебном разбирательстве, начавшемся в сентябре, Кастро объявил программу возрождения Кубы, которую бунтовщики не могли услышать раньше. Кастро сам вел свою защиту и позднее восстановил по памяти свою длинную блестящую речь суду, используя записи, сделанные поклонниками во время разбирательства, речь должна была стать впоследствии официальным завещанием Кубинской революции. Стоя перед судьями в заимствованной мантии Кастро принялся за всеобъемлющую критику политической, экономической и социальной ситуации на Кубе. Стараясь придать законное оправдание штурму Монкада, он связывал акцию с революционными традициями Кубы, беспрестанно цитируя Марти, и взывал к принципам, таким, как право на восстания против деспотизма, извлеченное из многих веков истории. Имена Данте, Джона Солсбери, Св. Фомы Аквинского, Нокса, Мильтона, Томаса Пейна и других были выстроены в ряд в крошечной знойной комнате в небольшом тропическом городке. И это должно было изумить тех немногих, кому позволено было там присутствовать. Кастро закончил свою речь вызывающей нотой: «Я знаю, что заключение в тюрьме будет тяжелым, более тяжелым, чем оно было для кого-либо, полное угроз, бездушной и жестокой грубости, но я не боюсь этого, как я не боюсь и ярости подлых тиранов, уничтоживших семьдесят моих братьев. Осудите меня, это не имеет значения, история оправдает меня» [45].

Защитная речь Кастро приняла форму манифеста к народу, «эль пуэбло», из которого он намеренно исключил «состоятельные и консервативные слои населения». Хотя он очень осторожно стремился остаться в пределах структур конституции 1940 года, в действительности Кастро предлагал полную трансформацию Кубы из полуразвитого, зависимого общества в современную прогрессивную нацию. Речь содержала отпечаток большинства социальных и экономических реформ, которые постарается провести новый режим после победы Революции в 1959 году. Много лет спустя Кастро охарактеризовал программу Монкада так: «Кто бы ни прочитал ее внимательно и ни проанализировал ее глубоко — все увидят, что в первую очередь это была программа национального освобождения, очень передовая программа и программа, которая была очень близка к социализму» [46]. Из-за своей радикальной природы отчеты Ортодоксос изобразили речь как марксистский документ. Одни из них считали, что Кастро скрывает полный размер революционных планов, так как момент еще не наступил, а другие предполагали, что он переделал марксистско-ленинские идеи, чтоб они подходили к особенностям ситуации на Кубе.

Они правильно указали на продолжение программы Кастро о реформах. Но это не была только социалистическая программа. В год штурма Монкада реформистское правительство полковника Хакобо Арбесза выполнило первую ступень подобной программы, пытаясь переделать полуфеодальную экономику Гватемалы в современную капиталистическую. Более того, из манифеста «Монкада» и речи «История оправдает меня» было упущено центральное положение марксизма: самоосвобождение рабочего класса. Программа Кастро 1953 года относится к разным традициям, а именно — антиколониальное, национальное возрождение, в котором радикальные реформы и национализация хотя бы в теории были совместимы с видоизмененным капитализмом. Нельзя отрицать влияние идей Маркса на рассуждения Кастро. Но в 1953 году он являлся последователем Марти, и никого другого [47].