Читаем Фиалковое зелье полностью

И перед внутренним взором Владимира возникла дорога и человек с окровавленным лицом, бредущий по ней… Какое яркое появление! Почти театральное! И как ловко он навязался им в попутчики, влез в душу, втерся в доверие… Ничего себе! Однако и хитрец этот Добраницкий! Но, минуточку, откуда известно, что это и вправду Август Добраницкий, что он именно тот, за кого так искусно выдает себя? По его словам, он поляк, игрок и всякое такое, но… Мало ли кем он может быть на самом деле! Для поляка он слишком хорошо говорит по-русски, любой знающий человек, если уж на то пошло, сумеет изображать из себя игрока, а о его прошлом им известно только от него самого. Более того – он разговаривал с польской ключницей, и через некоторое время она исчезла. Он будто бы по чистой случайности помог им найти одежду Жаровкина, он раскусил их с Балабухой, он находился в курсе всех их дел, в которые офицеры неосторожно его посвятили, он был то невероятно глуп, то невероятно умен… Черт возьми, да этот Добраницкий попросту был подозрителен, и только такой простофиля, как он, Владимир Гиацинтов, мог раньше не замечать этого!

Но что же ему теперь делать? Что делать, в самом деле?

Он не хотел вспоминать об этом, но он снова увидел, почти воочию, как прелестная Антуанетта и мерзкий плюгавец Иоганн Ферзен шли по параллельному тротуару, доверительно беседуя, а он, Гиацинтов… он понял все, понял по выражению их лиц. Они были давно знакомы; да что там – они были сообщниками, даже хуже, чем сообщниками – ведь Ферзен платил этой девушке, Владимир сам видел, как гусар на прощание вложил в ее руку кошелек с деньгами. И Гиацинтов бросился в какую-то нишу, смертельно бледный, боясь, как бы они не заметили его, и его бедное сердце колотилось так, словно хотело разорвать его грудь, и выражение лица у Владимира сделалось как у безумца.

Да, песенка господина Бенедиктова оказалась поистине пророческой. Ничего не ждало Гиацинтова, кроме черной печали.

«Ничего… Они еще пожалеют. Я еще покажу им! Теперь я возьмусь за работу как следует, и без всяких глупостей. – Владимир презрительно улыбнулся, чувствуя, как от стыда и бешенства пылают его щеки. – Я найду предателя… Раскушу, что за игру он затеял… И господину Ферзену тоже не поздоровится, будьте уверены. А что до господина Добраницкого… наверняка он тоже подослан, так что надо потихоньку от него избавиться. А Балабуха… черт, он ведь влюблен в эту дрянь Антуанетту. Н-да, с Балабухой придется повозиться. Ведь он глуп, как бревно, и, если я ему скажу правду, чего доброго, он пойдет и все перескажет ей…»

В дверь негромко постучали.

– Кого черт несет? – не сдержавшись, крикнул Владимир.

Дверь приотворилась, и на пороге показалась огромная фигура артиллериста. Он застенчиво кашлянул в кулак, переминаясь с ноги на ногу.

– А, это ты, Антон Григорьич! – подпустив в голос сердечности, воскликнул Гиацинтов. – Заходи…

Смущенно поежившись, Балабуха переступил порог.

– Это… того… Владимир Сергеич, поговорить надо. Дело есть.

«Неужели уже натравила?» – похолодел Владимир.

– У меня тоже дело, – проворчал он. – Кто-то шарил у меня в столе.

– Что-нибудь пропало? – вскинулся артиллерист.

– То-то и оно, что нет, но не нравится мне все это. Да ты садись, друже. В ногах правды нет…

Балабуха тяжело опустился на стул.

– Я это… того… по поводу Антуанетты к тебе пришел.

«Можно было пари держать – и не прогадать», – мелькнуло в голове у Гиацинтова.

– Дело в том, что я… Я имею насчет нее серьезные намерения… Нравится мне она очень, – жалобно сказал Балабуха. – А ты… гм… того… Все время возле нее вертишься. Это, знаешь ли… не по-товарищески.

«Послал мне бог в товарищи дурака», – горько подумал Владимир. Вслух же он сказал:

– Значит, ты жениться на ней собрался?

– Я… гм… – забормотал Балабуха. – Собираюсь, да… То есть хочу с ней поговорить… Сам знаешь, такое дело обычно по обоюдному согласию решается.

– Вот и прекрасно, – одобрил Владимир. – Коли дело сладится, позови меня на свадьбу. В шаферы пригласи, что ли… Я буду очень рад.

Балабуха так поразился, что стал одновременно щипать оба своих уса.

– Значит, ты… никаких видов на нее не имеешь?

– Я? – Гиацинтов глубоко вздохнул. – Скажу тебе честно, друг мой. Я неравнодушен к совершенно другой особе… И вообще мне больше нравятся блондинки. Они характером помягче будут… Да и потом, раз ты так влюблен, не след мне тебе мешать… Это не по-дружески.

Он ощутил что-то вроде укола совести, когда у артиллериста от избытка чувств на глазах даже выступили слезы. Он неловко поднялся, стал тискать руку Владимира, бормотать слова благодарности и говорить, как он счастлив… уважает своего друга… и вообще…

«М-да… Дело плохо. Придется Чернышёву слать срочную депешу, чтобы немедленно отослал в Петербург этого олуха…» Владимир мило улыбнулся и отнял у Балабухи свою руку, которая уже весьма чувствительно болела от пожиманий гиганта.

– Ты завтра будешь у Розенов? – спросил Антон, улыбаясь счастливой и, на взгляд Владимира, совершенно глупой улыбкой. – Она обещалась там быть… Может быть, мне даже удастся поговорить с ней о… ну, ты сам понимаешь…