Читаем Ферма полностью

Десятого июня я проснулась рано, завтракать не стала, а села на велосипед и поехала на станцию, чтобы успеть на первый поезд до Гетеборга. У меня были важные дела в городе, но рассказывать о них Крису я не хотела. Обычно мы обсуждали такие вещи во всех подробностях, но я решила сохранить все в тайне, поскольку намеревалась повидаться с Цецилией и расспросить ее об острове Слезинки лично, а не по телефону — боялась, что Крис станет подслушивать. Я хотела прямо спросить, для чего она оставила мне лодку, в чем выражаются ее подозрения и что она не хочет мне рассказывать?

Цецилия переехала в дом престарелых в Гетеборге, городе, который оставил у меня множество не слишком приятных воспоминаний. Девушкой-подростком я прожила здесь несколько месяцев, чтобы накопить денег на билет на пароход, идущий в Германию. В то время мне пришлось поработать официанткой в кафе отеля на Кунгспортсавенун — главной набережной города. Я представляла себе, как меня ищет полиция, чтобы предъявить обвинение в убийстве Фреи. Фактически я перешла на нелегальное положение: коротко подстриглась, сменила одежду и имя, придумала себе новую биографию. Помню, как однажды я обслуживала клиента на террасе кафе и увидела патрульных полицейских. Руки у меня задрожали так сильно, что я опрокинула кофе на посетителя, заработав изрядную взбучку от управляющего. Спасло меня только то, что клиентам нравилось флиртовать со мной и они оставляли хорошие чаевые, которые управляющий целиком забирал себе.

Приехав в город утром, я решила, что до дома престарелых пройдусь пешком. Светило солнце, стояла чудесная погода, можно было сэкономить деньги за проезд в общественном транспорте, и мне вдруг захотелось взглянуть на то самое кафе на Кунгспортсавенун, потому что я уже больше не была испуганной молоденькой девушкой. Дом престарелых находился на окраине города, за мостом, и из центра до него было далековато. Но я прошла весь путь пешком, размышляя о том, что расскажет мне Цецилия. Заведение выглядело очень мило и приветливо, окруженное ухоженными садами, где был даже пруд со скамеечками на берегу, на которых сидели и беседовали пациенты и посетители. Внутри тоже царили чистота и порядок, а в опрятной приемной меня улыбкой встретила женщина-администратор, сидевшая за столом. Представившись, я поинтересовалась, много ли посетителей бывает у Цецилии. Женщина призналась, что за все то время, что она провела в доме престарелых, ее не навестил ни один человек. Я рассердилась. Нас кормили байками о дружбе и взаимопомощи, царящих в общине, и вот пожалуйста! Как могло случиться, что в гости к несчастной женщине не пришел вообще никто? Ссылка оказалась жестокой, а забвение — полным. Хокан наверняка решил наказать Цецилию за то, что она отказалась продать ему ферму. Он ясно дал понять остальным, что она не заслуживает и малейшего проявления доброты.

Цецилия была у себя в комнате. Она сидела, упираясь коленями в батарею парового отопления, и глядела в сад. Она не читала и не смотрела телевизор. Она просто сидела и молчала. Сколько времени она провела в таком положении — час, два часа, три? Было нечто душераздирающее в том, как одинокая пожилая женщина сидела взаперти и смотрела на солнечный день снаружи. Что до комнаты, то она показалась мне совершенно безликой. После самой обычной уборки в ней не оставалось и следа от прежнего жильца, и здесь вполне мог поселиться кто-нибудь другой. Это был не дом, а перевалочный пункт — зал ожидания между жизнью и смертью. Говорить здесь было решительно невозможно. Я должна была напомнить Цецилии о существовании внешнего мира. Будет лучше, если мы выйдем в сад. Но, присев на корточки, я поразилась происшедшей в ней перемене. Когда мы виделись на ферме, Цецилия была хрупкой пожилой женщиной слабого здоровья, но сильной духом, глаза у нее сверкали, в них светился острый ум. Теперь же она смотрела на меня слезящимися, водянистыми глазами, словно ее силу воли разбавили миллионами частиц пустоты. Но она узнала меня, что стало для меня облегчением, и согласилась посидеть у пруда.

В суде, конечно, надежность Цецилии как свидетеля можно было бы оспорить. Я и сама видела, что с памятью у нее нелады: она то живо включалась в разговор, отвечая на мои расспросы, то замолкала, уносясь мыслями далеко-далеко, и тогда мне приходилось терпеливо ждать. Я предпочла избрать обходной путь и заговорила о пустяках, постепенно подводя ее к загадке, что интересовала меня больше всего: почему она продала мне ферму? Но старушка удивила меня, прямо спросив, узнала ли я правду об Анне-Марии, жене отшельника в поле. А ведь я еще даже не заикнулась о ней! Я рассказала Цецилии все, что мне было известно: что она была верующей, что вышивала цитаты из Библии, что она умерла и ее супруг буквально раздавлен тяжелой утратой. Мое невежество вызвало у Цецилии такой взрыв негодования, словно я не оправдала каких-то ее ожиданий. Она заявила мне: «Анна-Мария покончила с собой!»