Колдун и Пророк

Семпоала, год 2-й

Тростник, день 14-й Оселотль

— Не оставляй меня одну, Эрнандо, — шепотом попросила принцесса. — Мне тревожно без тебя. Пожалуйста, останься.

Кортес приподнялся на локте, прикрыв обнажившуюся грудь девушки тонким шелковым покрывалом. Из-за неплотно задернутых штор падал на каменный пол тонкий, словно лезвие стилета, золотой солнечный луч.

— Я должен проверить, готовы ли солдаты, — сказал он мягко. — Ты затеяла слишком опасную игру, Ясмин, а я по-прежнему за тебя отвечаю. Но пока не наступил полдень, тебе бояться нечего.

Вчера глашатаи Кецалькоатля объявили о том, что слуга демона Тескатлипоки, называющий себя Балам-Акабом, будет удостоен чести божественного поединка в час, когда солнце коснется верхушки неба. Тубал, без конца крутившийся на рынках и в других людных местах, сообщил, что на это зрелище соберется поглазеть большая часть свободных жителей Семпоалы. На этом предположении Кортес и выстроил свой план. Вчера он до трех часов ночи сидел у себя в комнате, расставляя на столе глиняные шарики и базальтовые фигурки, в очередной раз проигрывая про себя все возможные варианты. Сидел бы и дольше, но в три часа в его дверь тихо поскреблись…

Как Ясмин удалось улизнуть от евнухов, он не спросил. Приходила же она к нему, больному, на привалах по пути из Лубаантуна в Семпоалу, вытирала мокрый от лихорадки лоб, давала укрепляющее силы питье, меняла ему постель, словно простая служанка… Пребывая между бредом и явью, он чувствовал, как нежны ее руки, как ласковы прикосновения, видел, как влажно поблескивают полуоткрытые губы, похожие на две крупные спелые вишни. Уже потом он сообразил, что, ухаживая за ним, Ясмин снимала скрывавший ее лицо платок-хиджаб. А тогда он лишь ненадолго выныривал из тягостного, вязкого полусна, и ее лицо, светившееся во тьме, казалось ему прекрасным ангельским ликом. Иногда ему чудилось, что это Марина — верная подруга еще со времен похода на Мичоакан, мать его сыновей, терпеливо ожидавшая его возвращения из дальних опасных странствий. Но потом лихорадка отступала, и Кортес снова узнавал принцессу. По мере того как он выздоравливал, она становилась все более осторожной, избегая подолгу задерживать свою руку у него на лбу, но Эрнандо по-прежнему чувствовал ее ласку и нежность. Наконец настал день, когда вместо Ясмин в его палатку пришла одна из ее служанок, но к этому времени Кортес уже окончательно уверился в том, что принцесса испытывает к нему чувства более глубокие, чем обычная благодарность.

Поэтому он не слишком удивился, увидев ее на пороге своей комнаты. Не удивился и позже, когда полные, сочные губы Ясмин прижались к его рту, а пальцы ловко расстегнули его рубашку и, словно проворные мыши, забегали по груди и животу, гладя, лаская и щекоча одновременно. Зато потом не удивляться стало просто невозможно — такой искусной и страстной оказалась принцесса. Не иначе годы, проведенные в веселой и развратной Парийе, не прошли даром для любимой дочери халифа и племянницы великого инквизитора.

— Как ты объяснишь свое отсутствие? — спросил он, чтобы отвлечь Ясмин от тревожных мыслей. — Ахмед с Ибрагимом наверняка заметили, что тебя не было в комнате…

Принцесса сморщила хорошенький носик.

— Я войду в свою комнату тем же путем, которым и вышла из нее, — фыркнула она. — Эти жирные олухи даже почесаться не соизволили, когда я прошмыгнула мимо них.

— В таком случае я должен сменить твою охрану. Эта никуда не годится.

Ясмин загадочно улыбнулась.

— Мне показали одну потайную дверцу, а за ней была лесенка. И эта лесенка привела меня почти к самой твоей спальне.