Отравленный воздух ударил Майке в лицо. Легкие заполнились свинцом и пеплом. Как Майка выбралась, как бежала по болоту, она не запомнила. Воспоминания вернулись в тот миг, когда из тумана возникли фигуры дуэлянтов. Мальчишка с отчаянными глазами бросался на волшебника, словно мопс на быка.

Выпад. Ремиз. Атака!

— Ма-а-а-а-арт!

Волшебник вздрогнул. Клинок Гинаса скользнул по запястью, наполняя рукав кровью.

— Стойте! — закричала Майка. — Стойте! — Она обхватила Марта, пытаясь защитить его от шпаги убийцы. — Март, прости меня… Это я создала Сель!

Гинас отступил, растерянно опустив шпагу.

— Я не могла принять тебя таким, какой есть. Все злое, неудобное, опасное… Март, я гнала это прочь! Она так и возникла — из отверженного!

Волшебник неловко обнял ее искалеченной рукой. Сила пульсировала в ране, не давая боли завладеть телом.

— Март, я люблю тебя, — торопливо шептала Майка. — Люблю. С Селью, что живет в твоей душе. Только не бросай меня, ладно?.. Мне так плохо без тебя… У тебя есть путешествия. А я одна… в замке… Где никаких тайн и запретных ключей…

Гинас воткнул шпагу в землю. Сорвав с себя рубаху, принялся ожесточенно драть ее на полосы. Какие дураки, прости господи! Кровь же хлещет из раны, а они!..

— Чего стоишь? — махнул ему волшебник. — Сель отступает. Беги. Там Дженни! Ты успеешь, только не медли!

Пряди мха на глазах оживали. Пульсирующий блеск ягод угасал. Бубонная Сель возвращалась туда, откуда пришла, и Мартиллон вновь становился перекрестком. Зло и добро в его душе пришли в равновесие.

Гинас бросил оружие и со всех ног помчался к городу.

ТАЯЩИЕСЯ У ПОРОГА

Сергей Легеза

С глазами синими, как лед…

Лета я не люблю. Летом ночи короткие, а дни — длинные. И погода слишком жаркая. Правда, Томми всегда говорит, что летом зато луна и звезды, но это все равно. Мне больше нравится весна. Особенно когда приходит май, а Томми берет меня на холм. То есть — брал. Наверное, так правильней говорить. Папа, когда я все ему открыл, сказал, что Томми больше не придет. И доктор так говорил — перед тем, что мы с Томми… Ну, перед тем, что мы сделали.

Мне не очень верится, но ведь Томми и правда не приходит. Очень давно не приходит. С той самой ночи.

Вообще, папа с мамой, когда узнали о Томми, — очень расстроились. Даже непонятно почему. Он ведь ничего плохого не делает. Разве что шалит иногда. Но ведь и я порой поступаю так же. Но меня просто ругают, и все. А вот когда они узнали о Томми…

Обычно мы с ним играем на улице. Или у меня, в детской. Томми появляется и говорит: давай играть. И мы тогда играем. Он вообще появляется очень неожиданно. Даже испугаться можно, если не знаешь. А ему просто скучно. Так мне кажется. А когда кому-то скучно, то лучше всего сыграть в салочки. Или в прятки. Или просто в солдатики: мне папа на прошлое Рождество подарил большую коробку оловянных солдат Его Величества. Настоящая армия: офицеры, пехотинцы с ружьями, пластуны… Там даже знаменосец и трубач есть. Иногда мы с Томми ими играем. То в зулуса Чаку, то в Цезаря. В Цезаря — это Томми предложил. Хотя вообще он этих римлян как будто недолюбливает. Не за что, говорит. Приплыли на остров, привезли своего… Не помню, как он говорил. Что-то с епископами связано. Ну, с их шапками. Только тогда ж епископов еще, по-моему, не было, тогда же все еще язычниками оставались. Кажется, так.

Поэтому Томми всегда за армию Его Величества старается играть. Он мне однажды даже показал, как надо устраивать засаду на римлян. Я потом у господина Кроуширда, моего учителя, спрашивал. А тот говорит, что именно так в древности и поступали. Только давно очень, еще до того, как Боженька родился. А еще он спросил, откуда я все это знаю. А я ответил, что смотрел в книгах у папы, в библиотеке. Не знаю, поверил ли господин Кроуширд, но папе он рассказал. А папа мне ничего не сказал, но тома по истории начал ставить на самую высокую полку. Как будто я совсем маленький и не смогу взобраться по лесенке. Только мне это совсем не надо — мне и Томми много чего рассказывает. То есть — рассказывал.