Читаем Фэнтези 2005 полностью

Встал Великий Стратег и неспешно начал речь:

— Прошло ровно двадцать четыре года с того дня, как уважаемый всеми нами Первый Маг предсказал нам беду, а сам исчез. За это время не было от него никаких вестей, и даже слух о нем не достигал наших границ. Однако случилось все в точности так, как он предсказал, и вот пришло время и нам исполнить предначертанное. Выросло шестеро королевских детей, принцев и принцесс, сильных и властных, владеющих тайным знанием и древней мудростью. Лучшие маги и воители все эти годы готовили их к бою — и нам не стыдно за своих учеников. Пора снаряжать их в поход…

— Постой, но у меня семеро детей, — прервал Великого Стратега король.

— Нет смысла беспокоить вашего старшего сына, — решительно возразил Великий Стратег, — он не создан для военных действий. Ему лучше остаться в городе… — Помедлив, он добавил: — Не стоит отягощать отряд бесполезными людьми. Если помните, Первый Маг ничего не говорил о численности отряда — он не уточнял, все ли дети короля должны войти в него. На мой взгляд, руководствоваться в этом вопросе следует все-таки здравым смыслом…

Я молчал — я знал, что спорить бессмысленно. Я чувствовал (зная то, что я знаю, это было не трудно), что Верховный Стратег выражал общее мнение: мнение всех магов и мудрецов Совета, мнение всех моих братьев и сестер. И только отец мой, движимый то ли ощущением высшей мудрости, ныне почти забытой, то ли простой отеческой любовью к первенцу, пытался меня защитить:

— Но ведь именно он получил из рук Первого Мага перстень, носящий имя Сердце Мира, и хранил его все эти годы. Этот перстень должен освятить предстоящий бой и помочь одержать победу…

— Мы все, — Великий Стратег картинно обвел рукою весь зал и чуть наклонил голову, — премного благодарны ему за то, что он сохранил эту реликвию, этот, так сказать, символ… Но теперь пришли другие времена, и он должен передать перстень Эглю — младший брат подготовлен лучше всех. Он умеет больше всех, он первый среди них — он должен стать в этом бою главным…

Никто ему не возразил — да и мог ли кто возражать? Действительно, трудно найти человека, подходящего для боя лучше, чем Эгль. За это Великий Стратег его так и любил — больше всех своих учеников. Любовь эта была взаимной, и Стратег это знал. Великий Стратег… Он действительно был великим стратегом — уже тогда он думал о том, что будет, когда отряд вернется из похода, когда умрет наш отец и встанет вопрос о престолонаследии… Я об этом не думал — не хотел. Потому и молчал. Я чувствовал (зная то, что я знаю, это было не трудно), что и думать, и говорить об этом не только рано, но и вовсе бессмысленно. И все же нужно было что-то сказать.

— Что скажешь ты, сын мой? — обратился ко мне отец. — Почему ты молчишь?

— Мне кажется, я должен идти, — сказал я, хотя мог ничего не говорить.

— Сейчас не время для личных амбиций, брат, — твердо возразил Эгль. Он думал, что перебил меня, но я и не собирался продолжать. — Я понимаю, тебе, конечно, обидно, ты…

Эгль осекся, он хотел сказать: «Ты завидуешь» — я это почувствовал. Зная то, что я знаю, это было не трудно.

— Ты не прав, Эгль, — вмешалась сестра Камилла, — амбиции тут ни при чем — трудно найти человека менее амбициозного, чем наш старший брат. Ему просто неловко оттого, что нам предстоит рисковать жизнью, а он останется дома… Пусть это тебя не смущает, брат, — она повернулась ко мне. — Так будет лучше и для тебя, и для нас…

Тут снова нашелся Эгль.

— Ты и вправду не создан для боя, — собравшись с мыслями и сделав свой голос по возможности мягким, он повторил слова своего любимого учителя. — Такой человек в походе не просто бесполезен — он вреден. Ты должен отдать мне перстень, носящий имя Сердце Мира, а сам остаться в городе, с отцом и матерью. Так действительно будет лучше.

Он был по-юношески тверд и уверен — как он был красив, мой брат, в своей вере и твердости. Я невольно им залюбовался…

— Пусть будет так, как решит Совет, — сказал я.

И тогда все, кроме отца, молча подняли руки, и было ясно, за что они и против чего.

— Как угодно, — покорно сказал я и коснулся перстня, чтобы его снять. Только перстень, всегда так свободно сидевший на моем пальце, вдруг словно впился в сустав. Я замешкался в тщетных попытках его стащить. В зале поднялся шум, ропот — они все думали, что я хитрю.

Только вдруг цокот конских копыт за дверями заглушил этот шум недовольства. Дверь распахнулась, и с лошади, остановившейся прямо в проеме, сошел Первый Маг. Вернее, не сошел, а прямо упал, и только узда помогла ему удержаться на ногах.

Удивительно, как я сразу не догадался, что в этот день он не мог не прийти. Зная все то, что я знаю, это можно было понять — наверное, и на меня повлияло общее настроение, и чужая враждебность притупила мои, прежде тонкие, чувства.

Однако ни у кого, кроме меня, приезд Мага радости не вызвал. Уж это-то я почувствовал — насколько он не ко двору.