Читаем Фэнтези 2003 полностью

Ехал трое дней по Узбою — глинистые берега, сквозного русла нет, едва ручьи из плеса в плес переливаются. Ночлег устраивал под берегом, жег саксаул, пек на нем рыбин. Коню корм и питье добыть — вот была задача! Туркменского конька я полюбил — моя надежа, без него рой могилу. Зима — хмарь, низкое небо, ветер свищет, снег метет — и тает. Утром встану, помолюсь Богу, из солоноватой лужи лицо омою — и дальше.

В четвертый день к вечеру завиднелось на небе мерцание, ровно отсвет от пожара. Вспомнил слова ал-Гайба — а не свернул. Манит к себе, влечет и блазнит… будто бес нашептывает: «Дойди дотуда, погляди!» Конь фыркает, сполохи на тучах то смеркнутся, то ярче станут, а по ветру снег летит редкими хлопьями.

Снег, а может, и не снег. Хлопья крупные, сероватые, порхают и на землю не ложатся. Протянул ладонь поймать их — руку облетают, завьются и взмывают ввысь, как мотыльки.

Страх меня пронял — или прав был ал-Гайб, и надо бежать от Гульмазара? Со страхом пришла и душевная крепость: «И что я, муж-курянин, боем от татей ушедший, да какой-то шелухи летучей убоюсь?»

Так, исполнившись гордыни, поехал я в ту сторону, где небо рдело, дрожа.

И увидел Гульмазар.

Бог весть, чего я ждал, — но ожидания были обманчивы. За берегом Узбоя, за холмами, за тощими ветвями саксаула мне открылась глиняная логовина, посреди которой — четыре строения, с виду и впрямь похожие на магометанские мазары с куполами, покрытые затейливой резьбой, а между ними — то ли церква, то ли минарет, вроде башни, у подножия широкой, вверху узкой. Цвет всех строений был сродни глине, на какой они стояли, будто бы они из этой глины выросли, словно грибы. И ничего здесь не светилось, как казалось издали; Гульмазар был тусменным и темным. В воздухе над башенкой и куполами виднелись те же хлопья, носящиеся то мелкими тучками, то частой россыпью — без шума, без звука. Неопадающий снег — виданое ли дело?..

Ни души человеческой. Съехав по склону логовины, я приблизился к ближнему мазару — точно, вход в него есть, закругленный сверху аркой, а двери нет — пустой проем, в нем тьма.

Спешился я, перекрестился на пороге, кликнул:

— Есть тут кто живой?

Звук голоса заглох в подкупольном мраке. Оглядевшись, я заметил на земле как будто след босой ноги, но наклоняться и осматривать его не стал. Коли нет запрета — можно и войти. Коня привязал у двери к выступу вроде крюка; таких крючьев и скоб было немало, иные вели рядком к верху купола.

Внутри оказалось светлей и теплей, чем я думал, но свет серый, как на самой ранней заре, что персияне зовут дум-и-гург — «волчий хвост». Под сводом — как такой возвели? великое надо умение!.. — над полом возвышались кругом шесть куполов меньших, а в круге вниз вела дыра с пологой лестницей. Я сошел по ней, шепотом призывая Господа Бога — «Спаси, сохрани и помилуй!» — а там…

Может, и не по-христиански это, но уютно, как раз усталому путнику впору. Лежак на полу, вроде тюфяка, набитого шерстью; рядом немалая чаша с водой, а на глиняном блюде — жареная птица, еще теплая. Так слюнки и потекли… Хлеба нет, но в скудости, которую я испытал, скача по Узбою, за это хозяевам пенять не станешь. Значит, приметили меня, поняли, что я в беде, гостеприимство оказывают.

— Благодарствую вам на еде и питье, люди добрые! — поклонился я на все стороны, не зная, где схоронились хозяева, а затем повторил, как умел, по-тюркски. — За харчи и постой отплачу вам по совести.

В кисе, что осталась на поясе, денег было немного — пять дирхемов, две дюжины даников и полгорсти медных фельсов, — но за ночлег отдать хватит.

Поев, я вышел посмотреть коня — и диво! — конек уже хрупал сеном, а рядом — глиняная корчага воды. Умилился я такой заботе, однако поглядел на землю — босых следов прибавилось. Хлеба не знают, зимой босыми ходят — что за люди живут в Гульмазаре? и люди ли?.. Серый неопадающий снег вился в сумеречном небе. Коня я завел в купол, пусть ночь в тепле проведет.

Лег спать, как в воду ухнул — без страха, с одною надеждой на Бога; саблю положил под тюфяк, рукоятью под руку, рогатину — рядом.

Проснулся — чаша полна водой, на блюде вместо объедков — свежая жареная птица. Напившись и умывшись, положил в чашу дирхем и три даника; плата изрядная. Поклонился на прощание:

— Спасибо вам за доброту и ласку. Не обидьтесь, что не лицом к лицу вас благодарю.

Но не стерпел я искушения. От малых куполов слышалось словно бы бессловесное пение, тихое-претихое, и в каждый куполок вела дверца со скобой. Я приоткрыл… о, чудеса! Пахнуло сухим жаром, а глазам предстало зрелище неописуемое — в черном мху, на высоком стебле полыхал живым светом лал, наподобие тюльпана; видно, что камень, — и не верится, столь он прозрачен и трепетен. Не знаю, как я руку протянуть осмелился. Помню, подумалось: «Вот бы Ульяше привезти, если Бог даст живым вернуться».

Стебель хрупнул, цветок-камень пал мне в ладонь.