Читаем Феномен Солженицына полностью

Автор этого «Открытого письма» вспоминает все это, чтобы уличить Солженицына во лжи.

Я же счел нужным обратиться к его «Открытому письму» с несколько иной целью: чтобы продемонстрировать технологию этой лжи .

* * *

А теперь вернусь к сравнению отрывка из солженицынского текста 1968 года с отрывком из второго тома «Двухсот лет вместе» (2002).

Как вы могли убедиться, разночтений там почти нет.

Да если бы даже и не было там таких прямых совпадений, сама стилистика этого «опуса» 1968 года, все индивидуальные особенности мышления и слога его автора с несомненностью свидетельствовали, что автором этим мог быть только Солженицын, – никто, кроме него.

Но если это так, если концепция «черновика» и концепция «беловика» полностью совпадают, почему же тогда этот семидесятистраничный солженицынский «опус» задел меня не в пример сильнее, чем двухтомник? Чем-то, значит, он от «беловика» все-таки отличается?

Отличается только одним: откровенностью. Почти полным отсутствием того, что нынче зовут «политкорректностью», с требованиями которой в нынешних обстоятельствах А. И. не мог не считаться. Ну, а если называть вещи своими именами, – отсутствием того лицемерия, которым насквозь пронизаны оба тома «Двухсот лет вместе».

Вот как откровенно высказывает он в «черновике» свой взгляд на участие евреев в нашей большой войне:

...

А среди забронированных от мобилизации? А в тыловых учреждениях? Там полтора процента были выдержаны? Думаю, что ой-ой-ой, с какой лихвой! Но статистикой этой (как и всякой другой) никто у нас не занимался и не займется. Вот рассказ рязанской парикмахерши:

«В 1-ю школу приехал к нам госпиталь из винницких врачей, все до одного евреи, и сестры тоже . Наняли только русских: коменданта, сестру-хозяйку да меня. Но и нас выжили. Среди раненых был еврей-парикмахер, его вместо меня поставили».

Этот рассказ – не доказательство . Но – народное чувство наверняка .

А вся паническая многоэшелонная эвакуация 1941 года? Из евреев – наполовину или больше? Скажут: понятно, русским не угрожало уничтожение, а евреям угрожало; и те западные области особенно евреями и были населены. А все-таки: сколько там было евреев-мужчин с медицинскими справками или броней? И это бесстыдное безоглядное, опережая запрос, швыряние денег, которые вдруг у стольких евреев оказались пачками, пачками?

Народному чувству не прикажешь: осталось у русских, у украинцев, у белорусов тягостное ощущение, что евреи прятались за их спину...

(Здесь и далее все выделения жирным шрифтом принадлежат Солженицыну)

У меня этот рассказ рязанской парикмахерши вызвал особое недоверие, потому что моё военное детство (эвакуация) прошло рядом с Полоцким эвакогоспиталем, среди врачей и медсестёр которого была одна-единственная еврейка – моя мама. Впрочем, я не исключаю, что «народное чувство» какой-нибудь местной парикмахерши всех «выковырянных», приехавших в уральский город Серов вместе с Полоцким госпиталем, – и русских, и поляков, и украинцев, и белорусов, и мало ли кого ещё, – воспринимало как евреев.