Хотя положение не безнадежно. Потому что на дорогах автомобильные пробки, и здание любой "проблемной" редакции или пакостного издательства может мешать прокладке рассасывающего транспортного кольца, отчего обречено под снос. Типографская же база онемевших изданий может быть перепрофилирована на печатание волчьих билетов для всяческих шустеров, парфеновых и киселевых. И пусть у нас разрушены порты, запаршивели города, повалились на бок заводы — но оборудование бывшего ведомства тов. Крестьяниновой в порядке и надежно законсервировано. В полной боевой готовности высятся по стране глушилки. Да, нам никак не удается выдвинуть из российской среды подобающего премьер-министра, но ежели не получится добром обезгласить "Эхо Москвы", "Свободу", "Би-Би-Си", "Дойче Велле" и иже с ними, которые ОТВЕЧАЮТ всякому к ним обратившемуся автору или слушателю — вместо тов. Крестьяниновой враз найдем мы из кадрового резерва администрации какую-нибудь госпожу Изволитеву. И расконсервирует, включит она повсеместно глушилки, создав в эфире непролазный бедлам. Где очень хорошо сгодится звуковое попурри из визга спорткомментатора Губерниева по поводу нежданной победы нашей лодки-четверки. Со вплетением в этот визг сохраняемых на пленке хрипов маршала Блюхера при вырывании ему глаза крючком на чекистском допросе. И сквозь этот глушилочный звукоряд продернуть содомские крики возглавляемой Пугачевой "Фабрики звезд" плюс сумятица криков детей и взрослых в Беслане.

Так наступило вожделенное безгласие и покой, никому ни на что отвечать не надо, и певец Басков, откачнувшийся ныне в старые песни о главном, сможет, наконец. подвести итоговое:

Юрьев день?

Писать простые сонеты

И брать у людей из дола

Хлеб, вино и котлеты"…

Пасторальная, идиллическая жизнь. И есть у меня, пусть и невзыскательная, голая кооперативная вершина (ничего другого у родины, кроме как остаточно быть живым, мне выслужить не удалось) Есть запал дошлифовать сонет под названием: "ЧЕЛОБИТНАЯ. Обращение к Страсбургскому суду православного потомственного крестьянина, семьянина и ныне фермера Савелия Дюжева". С таким началом:

Единственно, что смущало меня в знаменитом волошинском стихе — а с какой бы это стати беззаветные трудяги, люди из дола, должны давать мне достающиеся им таким трудом пищепродукты? Нет, надо самому зарабатывать право всё это у них получать.

И, обладая профессиональными умелостями двадцатикратно большими, чем у царя-плотника Петра Великого (вот разве уж головы он отрубал много сноровистей, чем удалось бы мне) — я и зарабатывал. Последние лет пятьдесят, когда позволялось — пером.

Но как меняются времена! В романе "По ком звонит колокол" Эрнеста Хемингуэя мой первопредтеча по фельетонистике, Михаил Ефимович Кольцов, выведенный под фамилией Карков и впоследствии, что закономерно, расстрелянный Сталиным, крайне желчно и резко осаживает марксистско-ленинского упыря и садиста Хосе Марти: да-да, вы так труднодостижимы, вы вознеслись в такие горние революционные выси, — а я вот горжусь тем, что решительно общедоступен, и любой крестьянин из глушайшего азербайджанского села может найти у меня защиту.