Читаем Фельетоны, статьи, речи полностью

В Центральном государственном архиве литературы и искусства хранится телеграмма, присланная Ильфу и Петрову после опубликования фельетона и подписанная начальником Главного управления швейной промышленности и начальником торгового управления Народного комиссариата легкой промышленности СССР. В телеграмме Ильфа и Петрова приглашают посетить московские швейные фабрики "для ознакомления с качеством пошивки и фасонами выпускаемых изделий" (ЦГАЛИ, 1821, 11).

Фельетон дал название сборнику рассказов и фельетонов Ильфа и Петрова.

ЛЮБОВЬ ДОЛЖНА БЫТЬ ОБОЮДНОЙ

Весной приятно поговорить о достижениях. Деревья, почки, мимозы в кооперативных будках - все это располагает. В такие дни не хочется кусать собратьев по перу и чернилам. Их хочется хвалить, прославлять, подымать на щит и в таком виде носить по всему городу.

И - как грустно - приходится говорить о недостатках. А день такой пленительный. Обидно, товарищи. Но весна весной, а плохих книг появилось порядочно - толстых, непроходимых романов, именинных стишков, а также дохлых повестей. Дохлых по форме и дохлых по содержанию.

Чем это объяснить?

Вот некоторые наблюдения.

В издательство входит обыкновенный молодой человек со скоросшивателем в руках. Он смирно дожидается своей очереди и в комнату редактора вступает, вежливо улыбаясь.

- Тут я вам месяц назад подбросил свой романчик...

- Как называется?

- "Гнезда и седла".

- Да... "Гнезда и седла". Я читал. Читал, читал. Знаете, он нам не подойдет.

- Не подойдет?

- К сожалению. Очень примитивно написано. Даже не верится, что автор этого произведения - писатель.

- Позвольте, товарищ. Я - писатель. Вот пожалуйста. У меня тут собраны все бумаги. Членский билет горкома писателей. Потом паспорт. Видите, проставлено: "Профессия - писатель".

- Нет, вы меня не поняли. Я не сомневаюсь. Но дело в том, что такую книгу мог написать только неопытный писатель, неквалифицированный.

- Как неквалифицированный? Меня оставили при последней перерегистрации. Видите, тут отметка: "Продлить по 1 августа 1934 года". А сейчас у нас апрель, удостоверение еще действительно.

- Но это же, в общем, к делу не относится. Ну, подумайте сами, разве можно так строить сюжет? Ведь это наивно, неинтересно, непрофессионально.

- А распределитель?

- Что распределитель?

- Я состою. Вот карточка. Видите? А вы говорите - непрофессионально.

- Не понимаю, при чем тут карточка?

- Не понимаете? И очень печально, товарищ. Раз я в писательском распределителе - значит, я хороший писатель. Кажется, ясно?

- Возможно, возможно. Но это не играет роли. Разве так работают? В первой же строчке вы пишете: "Отрогин испытывал к наладчице Ольге большого, серьезного, всепоглощающего чувства". Что это за язык? Ведь это нечто невозможное!

- Как раз насчет языка вы меня извините. Насчет языка у меня весьма благополучно. Всех ругали за язык, даже Панферова, я все вырезки подобрал. А про меня там ни одного слова нет. Значит, язык у меня в порядке.

- Товарищ, вы отнимаете у меня время. Мы не можем издать книгу, где на каждой странице попадаются такие метафоры: "Трамваи были убраны флагами, как невесты на ярмарке". Что ж, по-вашему, невесты на ярмарках убраны флагами? Просто чепуха.

- Это безответственное заявление, товарищ. У меня есть протокол заседания литкружка при глазной лечебнице, где я зачел свой роман. И вот резолюция... Сию минуточку, я сейчас ее найду. Ага! "Книга "Гнезда и седла" радует своей красочностью и бодрой образностью, а также написана богатым и красивым языком". Шесть подписей. Пожалуйста. Печать. И на этом фронте у меня все благополучно.

- Одним словом, до свидания.

- Нет, не до свидания. У меня к вам еще одна бумажка есть.

- Не надо мне никакой бумажки. Оставьте меня в покое.

- Это записка. Лично вам.

- Все равно.

- От Ягуар Семеныча.

- От Ягуар Семеныча? Дайте-ка ее сюда. Да вы присядьте. Так, так. Угу. М-м-мда. Не знаю. Может быть, я ошибся. Хорошо, дам ваши "Гнезда" прочесть еще Тигриевскому. Пусть посмотрит. В общем, заходите завтра. А примерный договор пока что набросает Марья Степановна. Завтра и подпишем. Хорошее там у вас место есть, в "Седлах": Отрогин говорит Ольге насчет идейной непримиримости. Отличное место. Ну, кланяйтесь Ягуару.

"Гнезда и седла" появляются на рынке в картонном переплете, десятитысячным тиражом, с портретом автора и длинным списком опечаток. Автор ходит по городу, высматривая в книжных витринах свое творение, а в это время на заседании в издательстве кипятится оратор:

- Надо, товарищи, поднять, заострить, выпятить, широко развернуть и поставить во весь рост вопросы нашей книжной продукции. Она, товарищи, отстает, хромает, не поспевает, не стоит на уровне...

Он еще говорит, а в другом издательстве, перед другим редактором стоит уже другой автор.

Новый автор - в шубе, с круглыми плечами, с громадным галалитовым мундштуком во рту и в бурках до самого паха. Он не тихий, не вкрадчивый. Это бурный, громкий человек, оптимист, баловень судьбы. О таких подсудимых мечтают начинающие прокуроры.