– Невыносимо… – эхом отозвался Роберт. – Но у вас же наверняка полно дел, а я вас отвлекаю пустой болтовней.

– Нет, сегодня спокойный день.

– У вас, конечно, есть дети?

– Да. Мальчик. Недавно родился, мы назвали его Лео.

– Лео? Красивое имя… А ваша жена тоже из Скандинавии?

– Да. Мы оба шведы, и она, и я.

– И переехали в Америку? Странное решение. Только и читаешь про шведскую утопию.

– Шведская утопия… как бы вам сказать? Она тоже принадлежит утраченному времени, – улыбнулся Беньямин.

– Скажите, а вы проверяете новое лекарство только на американцах?

– По-моему, да. Но вы же знаете – поскреби американца…

– А в других странах отказались?

– Ну нет, не совсем. Франция… Но, конечно, подавляющее большинство – американцы. Здесь же все и начиналось.

– Видимо, в других странах и мораль другая. – Роберт слегка повысил голос: – Там ученые не играют в русскую рулетку с человеческой жизнью.

Беньямин напрягся. У Роберта даже взгляд изменился. И эта жесткая, обвинительная интонация…

– Ну что на это сказать? Никто же не хотел такого поворота…

– Так трусами нас делает раздумье! – торжественно и чуть ли не с угрозой произнес Роберт. – И так решимости природный цвет хиреет под налетом мысли бледным, и начинанья, взнесшиеся мощно, сворачивая в сторону свой ход, теряют имя действия[45].

– Потрясающе! Как вы все это помните?

– У меня слоновья память, доктор.

– Не стану отнимать у вас время и отрывать от чтения, – с примирительной улыбкой сказал Беньямин.

– Что ж… – неопределенно произнес Роберт.

Беньямин помедлил.

– Мне очень жаль, что так получилось, Роберт.

– Вам-то как раз не за что оправдываться.

По-прежнему мрачный, обвинительный взгляд.

Он прав, подумал Беньямин. У достойного человека отняли достоинство. Сначала болезнь, а теперь вот это. Душа наверняка кипит от гнева и обиды, и это можно понять.

– У вас есть связь с женой?

– Да-да. Все в порядке.

– И вы чувствуете себя вполне нормально?

– Вам виднее.

– Хорошего вечера, Роберт. Если захотите погулять, то…

– Нет, – прервал его Роберт, – я лучше посижу здесь. Почитаю… и подумаю.

– Как вам угодно.

Беньямин вышел, закрыл за собой дверь и остановился. Он не знал, что и думать. Удивительная личность, Роберт Маклеллан. Надо попросить Лизу достать все романы этого Пруста. Наверняка обрадуется.

Ему очень захотелось домой. Еще только два, но он уже предвкушал вечер с женой. Он все чаще не мог отделаться от мысли, что он здесь – тюремщик.

А иной раз казалось – нет. Не тюремщик. Заключенный.

* * *

Над одиноким рыбачьим баркасом на фоне затянувших небо облаков кружат десятки, если не сотни чаек – белые на белом. Селия вышла из машины и немного потопталась на месте – затекли ноги. Она давно не была в Мэне. Когда-то несколько месяцев работала именно здесь, в лаборатории Джексона в Бар-Харбор. В лаборатории, известной всему миру. Здесь впервые в истории медицины провели пересадку костного мозга. Они же открыли вирус, вызывающий рак грудной железы, – возможно, одна из первых путеводных нитей к загадке злокачественных опухолей. Сотни исследователей и вдесятеро больше грызунов, причем за выведенной ими породой так называемых JAX-мышей стоят в очереди десятки лабораторий по всему миру. Ей предоставили двадцать мышей, однако время для работы она смогла выкроить только в выходные.

Лаборатория была расположена на склоне горы в Акадии, одном из самых красивых американских национальных парков.

Селия сразу вспомнила этот свежий, с привкусом соли, воздух. Такой же, как тогда, груженный машинами паром, что медленно, почти незаметно отходит от причала. Пара ярко-красных старинных буксирчиков в ожидании контейнеровозов, которые не могут своим ходом зайти в гавань. Воздушный змей над островком. Время здесь остановилось в ожидании лучшего.

Дэвид сжал ее запястье. Они провели почти два часа в машине, и она с наслаждением прислушивалась к внезапно охватившему ее ощущению свободы. Вообще-то это было их первое совместное путешествие. Как будто отпуск, но не совсем. У Дэвида в руке медицинский саквояж.

– Смотри, Дэвид! Орел! – Она показала пальцем. – Вон там, над мостом. – Селия умела определять птиц – с детства заразилась отцовским увлечением. В их саду все было увешано разнообразными кормушками. – Видишь? Голова белая. Это орлан. Они огромные.

– Вижу, вижу… Ты готова? – Он так и не отпускал ее руку.

Огромное низкое здание светло-бурого кирпича. Типичные пятидесятые: строить и строить. Главное – быстро, не думая об эстетике. Узкие симметричные окна. Больница для ветеранов войны, еще той, Второй мировой.

А сейчас здесь тоже развернулась война. Война с болезнью, которая не дает себя победить.

От бессильной злости сжались челюсти, слюна стала кислой. Селия почему-то вспомнила бабушку. Если отец уйдет, то она останется одна во всем мире.