Сглаживать и смягчать поневоле пришлось в другом. Эротические места иногда совершенно непередаваемы. Ведь есть фацетии, где главное действующее лицо — анатомический термин. И таких несколько. Эту голую анатомию пришлось одевать настолько, чтобы придать ей по крайней мере вид двусмысленности или вуалировать так, чтобы отнять у нее ее драстическую ясность. Там, где анатомические герои и героини не принимают непосредственного участия, дело казалось проще и смягчение, думается, достигалось легче. В XV веке все эти вещи, не моргнув, проглатывали как папы, так и молодые девушки, потому что все относились к ним просто. Теперь от них приходится ограждать человечество без различия пола, возраста и профессии. Времена меняются.

Но главное, конечно, было не в этом. Главное заключалось в том, чтобы передать дух латыни Поджо. Ведь несмотря на заявление о том, что риторические украшения не годятся для "низменных" сюжетов, гуманистические привычки взяли свое и риторики в "Фацетиях" оказалось сколько угодно. Длинными цицероновскими периодами с обильными, замысловато подчиненными и соподчиненными придаточными предложениями Поджо любит начинать фацетию, если она не очень коротенькая. Но и в середине иной раз в нем вспыхивает темперамент стилиста и начинает плавно литься цветистая закругленная речь. Если же ему нужно ускорить рассказ, он уснащает его стремительно скачущими одно за другим предложениями в praesens historicum, и это дает (например, в фацетии "Исподни минорита") великолепный "ораторский" эффект.

И чередование мест простых по стилю с местами, где идет стиль "украшенный", создает своеобразный затейливый ритм, порою очень заметный. А иногда сугубо упрощенный народный стиль, в котором старик Плавт помогает разговаривать феррарским прачкам и придорожным трактирщикам из Романьи, врывается неожиданно, чтобы произвести особый эффект.

Всем этим вещам переводчик старался найти на русском языке адекватное выражение, и не ему судить, насколько это ему удалось.

Так как настоящий перевод представляет собою первую попытку, то переводчик надеется, что к недочетам его работы, которых, конечно, наберется немало, отношение будет не чрезмерно строгое.

Предисловие

Мне думается, что будет много людей, которые станут осуждать эти наши рассказики как за их легкомыслие и за то, что они недостойны серьезного человека, так и за то, что они хотели бы видеть в них больше словесных украшений и больше красноречия. Если я им отвечу, что мне приходилось читать о том, что наши предки, люди благоразумные и ученые, находили удовольствие в шутках, играх и побасенках, и что за это они получали не упреки, а похвалу, — мне кажется, я сделаю достаточно, чтобы заслужить уважение своих критиков. Ибо какой упрек могу я навлечь на себя за то, что я подражал нашим предкам в этом, если даже не мог подражать им в другом, и провожу время, занимаясь писанием, между тем как другие тратят его в дружеских собраниях и кружках, особенно если мой труд не является чем-нибудь предосудительным и может доставить некоторое удовольствие читателям. Ибо вещь почтенная и почти необходимая, — и люди ученые это одобряют, — когда мы стараемся свой ум, обремененный разными мыслями и огорчениями, отвлечь от постоянных забот и направить его с помощью какой-нибудь шутки на отдых и на веселье. А стараться вносить красноречие в вещи низменные или в такие, в которых шутка или чужие слова должны быть схвачены налету, было бы слишком скучно. Такие вещи нельзя излагать украшенным стилем. Их нужно передавать так, как они были сказаны лицами, которые действуют в рассказах.

Некоторые, может быть, подумают, что я стараюсь оправдаться вследствие недочетов ума. Я согласен. Пусть люди, которые держатся этого мнения, пересказывают эти мои рассказы более гладким и более украшенным стилем. Я их прошу об этом. Этим они обогатят латинский язык в наш век и сделают его способным передавать сюжеты более легкие. Упражнение в таких писаниях принесет пользу в деле изучения красноречия. Что касается меня, то я хотел попробовать, возможно ли выразить на латинском языке — и не очень нескладно — многое такое, что считается трудным для передачи по-латыни и что не требует никаких украшений, никакого ораторского пафоса. Я буду доволен, если покажется, что я рассказываю не очень неискусно.

Вообще, пусть лучше воздержатся от чтения моих рассказиков, — так мне хочется их назвать, — те, которые представляются чересчур строгими цензорами или чересчур суровыми ценителями. Я хочу, чтобы меня читали люди легкого ума, доступные веселью, как читали в древности Луцилия козентинцы и тарентинцы[13]. Если у моих читателей вкусы окажутся более грубыми, я не мешаю им думать, что они хотят. Лишь бы они не обвиняли автора, который написал все это, чтобы дать отдых своему духу и упражнение своему уму.

1. Об одном бедном матросе из Гаэты