Читаем Фатерланд полностью

Рядом с ней на бачке унитаза стоял новейший американский портативный магнитофон. От него тянулся провод, на конце которого вместо микрофона находилась небольшая присоска.

– Слушай, – сказала она, – ты поймешь. – Она потянулась к магнитофону и нажала клавишу. Завертелись катушки.

«Фрейлейн Мэгуайр?»

«Да».

«Та же процедура, что и раньше, фрейлейн, если не возражаете».

Щелчок, за ним гудок.

Она, нажав другую клавишу, остановила магнитофон.

– Это был первый звонок. Он сказал, что позвонит. Я его ждала, – объявила она с победным видом. – Это Мартин Лютер.

Безумие, полное безумие. Как в комнате ужасов в Тиргартене. Не успеешь поставить ногу на твердую опору, как доски начинают проваливаться под тобой. Поворачиваешь за угол – на тебя бросается сумасшедший. Отступаешь назад и обнаруживаешь, что видел самого себя в кривом зеркале.

Лютер.

– Когда это было? – спросил Марш.

– Без четверти двенадцать.

Без четверти двенадцать, то есть через сорок минут после обнаружения трупа на железнодорожных путях. Он вспомнил о ликовании, написанном на лице Глобуса, и улыбнулся.

– Что тут смешного? – спросил Найтингейл.

– Ничего. Потом расскажу. Что было дальше?

– Точь-в-точь как в первый раз. Я пошла в телефонную будку, и через пять минут он позвонил.

Марш потер рукою лоб:

– Только не говори, что таскала с собой через всю улицу эту машину.

– Черт побери, мне были нужны доказательства. – Она сердито блеснула глазами. – Я знала, что делаю. Смотри. – И, поднявшись на ноги, стала показывать. – Дека висит через плечо на ремне. Вся она легко помещается под пальто. Провод проходит по рукаву. Прикладываю присоску к трубке – вот так. Легко. Было темно, и никто ничего не видел.

Найтингейл как профессиональный дипломат спокойно заметил:

– Стоит ли говорить о том, как ты записала пленку, Шарли, и следовало ли это делать. – И обернулся к Маршу. – Не лучше ли просто дать ей возможность прокрутить ее?

Шарли нажала клавишу. Раздался беспорядочный шум, усиленный аппаратом, – это она прикрепляла микрофон к телефону, – а потом:

«У нас мало времени. Я друг Штукарта».

Голос пожилого человека, но довольно твердый. В нем слышались насмешливые, певучие нотки, характерные для уроженца Берлина. Именно такой голос ожидал услышать Марш. Потом голос Шарли, ее хороший немецкий язык:

«Скажите, что вам нужно».

«Штукарта нет в живых».

«Знаю. Его нашла я».

Долгое молчание. На пленке Марш мог расслышать, как вдали раздавалось вокзальное объявление. Лютер, должно быть, воспользовался суматохой, вызванной найденным трупом, и позвонил с платформы Готенландского вокзала.

Шарли прошептала:

– Он стоял так тихо, что мне показалось, я его спугнула.

Марш покачал головой:

– Я тебе говорил. Ты его единственная надежда.

Разговор на пленке возобновился:

«Вы меня знаете?»

«Да».

Устало:

«Вы спрашиваете, что мне нужно. Как вы думаете что? Убежище в вашей стране».

«Скажите, где вы находитесь».

«Я могу заплатить».

«Это не…»

«Я располагаю информацией. Надежными сведениями».

«Скажите, где вы находитесь. Я приеду за вами. Мы поедем в посольство».

«Слишком рано. Еще не время».

«Когда же?»

«Завтра утром. Слушайте меня. В девять часов. Большой зал. Центральная лестница. Все поняли?»

«Все».

«Возьмите с собой кого-нибудь из посольства. Но вы сами тоже должны быть там».

«Как я вас узнаю?»

Смех.

«Нет, это я вас узнаю. Покажусь, когда буду уверен, что все в порядке».

Пауза.

«Штукарт говорил, что вы молоды и прелестны».

Пауза.

«В этом весь Штукарт. Наденьте что-нибудь броское».

«На мне плащ. Ярко-голубой».

«Прелестная девушка в голубом. Это хорошо. До завтра, фрейлейн».

Щелчок.

Гудок.

Шум отключаемого магнитофона.

– Прокрути снова, – попросил Марш.

Она перемотала пленку, остановила и нажала клавишу «пуск». Ксавьер смотрел в сторону, следил за воронкой вытекающей из ванны ржавой воды, а голос Лютера сливался с пронзительным звуком солирующего кларнета. «Прелестная девушка в голубом…» Закончив слушать второй раз, Шарли выключила магнитофон.

– Когда он дал отбой, я вернулась сюда и, оставив магнитофон, побежала в телефонную будку, пытаясь дозвониться до тебя. Тебя не было на месте. Тогда я позвонила Генри. Что еще мне оставалось делать? Он же говорит, что ему нужен кто-нибудь из посольства.

– Вытащила меня из постели, – сказал Найтингейл, зевая и потягиваясь, обнажив при этом бледную, лишенную растительности ногу. – Чего я не пойму, так это того, почему он не дал Шарли заехать за ним и привезти в посольство сегодня.

– Вы слышали, что он сказал, – ответил Марш. – Сегодня слишком рано. Он не решается показаться на свет. Ему нужно ждать до утра. К тому времени гестапо, по всей вероятности, отменит поиски.

– Не понимаю, – нахмурилась Шарли.

– Ты не дозвонилась до меня два часа назад, потому что в это время я ехал на сортировочную станцию Готенландского вокзала, где гестаповцы поздравляли себя и прыгали от радости, что наконец-то обнаружили тело Лютера.

– Не может быть!