Читаем Фата-Моргана №5 полностью

Железная жаровня в правом углу комнаты раскалилась докрасна, и клубы плотного голубоватого дыма поднимались к низким сводам. Посредине каменной комнаты лежал распластанный Руфус, крепко привязанный к низкой деревянной лавке. Он был полуобнажен, и ноги его были босы. Хьюберт усмехнулся с издевкой, взирая сверху на поблескивающее от пота лицо, которое как раз находилось на уровне его коленей.

— Замечательно, я вижу у вас тут все готово, — сказал он с удовлетворением. — Вы можете идти. Я думаю, больше мне ничего не понадобится.

Охранники почтительно отступили, оставляя хозяина и его пленника наедине.

— Я полагаю, вряд ли ты передумал, — сказал Хьюберт, когда дверь за ними закрылась.

— Пошел ты к черту, — выпалил Руфус.

Ему, действительно, хотелось быть таким смелым, как это могло бы показаться из его слов.

Хьюберт только усмехнулся, затем снял с полки большой кусок толстой кожи и с нетерпением пошел к раскаленной добела жаровне. Из красных от жара углей торчали две длинные ручки. Хьюберт осторожно обернул кожей одну из них и извлек из огня длинный, заостренный на конце, стержень. Руфус пытался приподнять голову, чтобы увидеть, что там делается, но она была зажата в деревянных тисках.

Хьюберт подошел к тому месту, где лежал распростертый Руфус, и с наслаждением прижал раскаленный красный конец стержня к внутренней стороне правой ноги Руфуса. Пронзительный крик прорезал тишину каменных сводов темницы. Его тело выгнулось дугой над лавкой, к которой он был привязан. Все его члены и голова отчаянно сопротивлялись в попытке освободиться из крепких уз. Раскаленный металл с шипением пронзал слои кожи, в то время, как нескончаемый безумный крик поднимался в воздух.

Когда Хьюберт увидел, что его жертва находится на грани обморока, он убрал стержень с обожженного места и бросил в жаровню. Затем он зачерпнул полный ковш холодной воды и плеснул его в лицо Руфуса.

— Ну как? — спросил он, поставив ковш на место. — Пришло ли тебе на ум чье-нибудь имя?

Руфус весь покрылся испариной от жестокой боли, но пока сохранял сознание.

— Безобразный жирный боров, — произнес он, задыхаясь. — Я ничего не скажу.

Лицо Хьюберта потемнело от ярости. До сих пор это его не столько волновало, сколько забавляло. Но последнее, оскорбление глубоко резануло его самолюбие. Этому убийце-неудачнику следует преподнести самый суровый урок. Совсем скоро он будет умолять Хьюберта о пощаде и прощении, но тщетно.

Хьюберт вновь устремился к жаровне и, выхватив из огня другой стержень, вернулся к Руфусу и встал над ним со стержнем в руке. Руфус поднял глаза и с ужасом стал наблюдать, как дымящаяся раскаленная точка медленно приближается к его правому глазу. Он отчаянно мотал головой, пытаясь вырваться из тисков, но напрасно. Он плотно сжал веки правого глаза, но яркий красный свет был совсем близко. Он начал кричать, предчувствуя наихудшее.

Внезапно красная точка проникла внутрь через веко, и острая боль пронзила правый глаз. Но левый глаз, как завороженный, следил за яркими оранжевыми и красными пузырьками, поднимавшимися над носом. Хыоберт все сильнее давил на стержень, пока тот не уперся в кость глазницы. Он наблюдал за тем, как бешено пузырился глаз и стекал по щеке, подобно расплавленной лаве.

— Я все скажу, все скажу, только прекрати, только прекрати. Я все скажу, ты слышишь? — умолял он, вне себя.

Но Хьюберт был человеком твердого характера. К тому же он испытывал жгучую обиду от того, что его назвали безобразным жирным боровом. Он вытащил все еще раскаленный стержень из обезображенной глазницы и упрямо направил его на второй глаз человека, с ужасом взирающего на него.

— О, боже, нет! Только не оба глаза! Нет! Нет! Нет! — безумно кричал Руфус, но бесполезно. Хьюберт оставался глух к мольбам. Последнее, что увидел в жизни Руфус — это раскаленный огненный стержень. И вновь острая боль пронзила его глаз. Но теперь он уже не мог видеть яркие пенящиеся пузырьки, он только почувствовал, как крупная горячая слеза медленно скатилась с левой щеки. Испытываемая им боль была столь невыносимой, что он впал в беспамятство.

И пока он лежал без сознания, в темницу вошла Матильда. То, что ей предстояло увидеть, не могло не бросить в дрожь. Краска сошла с ее лица.

— Он сказал тебе что-нибудь, Хьюберт? — спросила она небрежно, когда нашла в себе силы для этого.

— Пока еще нет, дорогая, — ответил ей муж. Он стоял, в изнеможении прислонившись к стене. — Но теперь он скажет все, как только придет в себя.

— Ты так устал, дорогой, — нежно произнесла она. — Я принесла тебе немного вина.

— Благослови тебя бог, любовь моя, — сказал он, испытывая к ней благодарность. — Должен признаться, я томим жаждой. Ты так добра, что позаботилась обо мне.

Он залпом осушил кубок и посмотрел на свою жертву, все еще находящуюся в забытьи.

— Пока ты здесь, дорогая, я приведу его в чувство, чтобы утолить твое любопытство, а заодно и свое.

— О нет, не стоит так спешить, — ответила она, испугавшись не на шутку. — Подождем, когда сознание само вернется к нему.