Читаем Фата-Моргана №5 полностью

Эта мысль приводила меня в бешенство. Джоанна! Джоанна с серебристыми глазами лежала сейчас где-то на дне Атлантики. Я ходил, как одеревеневший, почти не разговаривая с людьми. Однажды вечером мне не хватило сил, чтобы пойти домой, я сидел, куря сигареты в большом кресле отца в его кабинета, и наконец уснул. На следующее утро, когда старик Н.Дж. Уэллс вошел в кабинет и увидел, что я уже сижу там, он побледнел, как стена, покачнулся и прошептал:

— Мое сердце!

Потребовались долгие объяснения, чтобы убедить его, что я не пришел в контору рано, а, скорее, опоздал пойти домой.

Наконец я почувствовал, что больше не выдержу. Нужно было что-то делать — что угодно, — и я подумал о субъюнктивизоре. Я могу увидеть… да, могу увидеть, что случилось бы, если бы корабль не затонул! Я могу проследить этот странный, нереальный роман, укрытый где-то между мирами «если», могу еще раз увидеть Джоанну!

Было уже далеко за полдень, когда я ворвался в квартиру ван Мандерпутца. Дома его не оказалось, но, поискав, я нашел его в холле Дома Физики.

— Дик! — воскликнул он. — Ты плохо себя чувствуешь?

— Нет, по крайней мене, не в физическом смысле. Господин профессор, я должен еще раз воспользоваться вашим субъюнктивизором. Должен!

— Чем? А… этой игрушкой. Поздно, Дик, я уже разобрал ее и нашел лучшее применение для этого места.

Я застонал, как от боли, и хотел уже забросать оскорблениями автобиографию великого ван Мандерпутца, однако в его глазах появилось сочувствие, он взял меня за руку и завел в небольшую комнату рядом с лабораторией.

— Расскажи мне все, — потребовал он.

И я сделал это. Думаю, что достаточно ясно представил свою трагедию, поскольку черные брови профессора сочувственно нахмурились.

— Даже ван Мандерпутц не может оживлять мертвых! — буркнул он. — Мне очень жаль, Дик. Перестань забивать себе этим голову. Даже будь мой субъюнктивизор цел, я не позволил бы тебе воспользоваться им. Это все равно, что вращать нож в ране. — Он помолчал немного. — Найди какое-нибудь другое занятие для мыслей.

— Да, — сказал я, оглушенный его словами. — Но кто захочет читать мою автобиографию? Ваша — совсем другое дело.

— Автобиография? А, помню. Нет, я забросил эту идею. История сама опишет жизнь и творчество ван Мандерпутца. Сейчас я занимаюсь гораздо более интересным делом.

— В самом деле? — равнодушно спросил я.

— Да. Здесь был Гогли, ну, тот скульптор. Он будет делать мой бюст. Может ли быть лучшее наследство миру, чем бюст ван Мандерпутца, сделанный с натуры? Может, я подарю его городу, а может, университету. Я дал бы его королевскому Обществу, если бы они охотнее принимали мои идеи, если бы они… если… если! — Последнее слово он буквально выкрикнул.

— Что?

— Если! — снова воскликнул ван Мандерпутц. — То, что ты видел в субъюнктивизоре, могло произойти, если бы ты успел на ракету!

— Это я знаю.

— Но на самом деле могло быть совершенно иначе! Не понимаешь? Она… она… Где у меня старые газеты?

Он принялся просматривать пачку газет; наконец взмахнул одной из них.

— Держи, вот те, кто спасся!

Словно написанное горящими буквами, имя Джоанны Колдуэлл немедленно бросилось мне в глаза. Была там даже короткая заметка, которую я прочел, как только позволили крутящиеся в мозгу мысли.

Думаю, мой радостный крик был слышен даже в Административном Корпусе, за много кварталов от лаборатории, но мне было все равно; не будь у ван Мандерпутца колючих усов, я бы расцеловал его. Впрочем, может, я так и сделал, сейчас я не помню, что делал в те хаотические минуты в маленькой комнате профессора.

Наконец я успокоился. «Я могу с ней увидеться!» — колотилась в мозгу радостная мысль. Вероятно, она прибыла с остальными потерпевшими; все они находились на борту «Остуда», британского фрахтового трампа, который пришвартовался здесь на прошлой неделе. Она должна быть в Нью-Йорке, а если поехала в Париж, я узнаю и поеду следом!