Читаем Фарт полностью

В те времена здесь не было ни канатной дороги, ни обогатительной фабрики. Руду из шахт вывозили на плоскость на дигорских ишаках по десяти копеек с пуда. А в ущелье, где теперь стоял дом гидрометеостанции, невозможно было пробиться, так густо заросли кизилом и боярышником его обрывистые склоны, и на дне не бушевала теперешняя неуемная река, а бежал скромный ручеек, журчание которого было едва слышно. Жил тогда Токмаков в селении, внизу, у входа в большое ущелье.

Характер у Токмакова был крутой. Он сам говорил: своеобычный.

Как-то уже немолодым человеком, когда померла его жена и он остался один-одинешенек, Токмаков повздорил с сельским начальством, люто расплевался с соседями и ушел в горы. В глухом ущелье он выбрал подходящее местечко, сложил на склоне горы хибару из каменных обломков и стал жить да поживать, сам себе хозяин.

На горе вокруг жилья он рассадил яблоневый сад, да сорта выбрал все плодоносные, морозостойкие, — был он первым знатоком-садоводом во всей округе, нетерпеливый к людям, насмешливый, с нравом въедливым и немирным.

Случайным прохожим, забредавшим в его усадьбу, он говорил:

— Ничего нет на свете лучше дерева. Растет, а молчит, вот какая причина. Тишину уважаю пуще всего прочего…

Уже тогда кизил и боярышник почти начисто вывелись в ущелье, может быть, вымерзли или какая-нибудь тля их заела, зато набралась ярости и силы река и из притока превратилась в главную артерию, — верно, изменил ее характер горный обвал. А Токмаков все жил в ущелье, не зная ни горя, ни радости. Одно время подумывал было жениться вторично, да никто за него не пошел: больно высоко от реки, далеко ходить по воду.

В наши дни перебросили через глухое ущелье канатную дорогу, потом понадобилось разместить в горах гидрометеостанцию. Лучшего места, чем усадьба Токмакова, не нашлось, — и рядом с его хибарой рудничные рабочие сложили большой дом.

Сперва дед Токмаков ершился да ерепенился, но больше — для видимости; все время, пока он жил бирюком-отшельником, не переставал он тосковать по человеческому слову, по доброму соседству, лишь спесь и нераскаянная гордыня не позволяли в этом признаться даже самому себе.

И дед Токмаков поступил на станцию сторожем. Теперь, когда ему говорили: «Пора бы тебе, дед, на покой», он отвечал сердито:

— Покой нам только снится! Я еще работник будь здоров! Пойди такого поищи.

После деда Токмакова в доме гидрометеостанции поднималась работница Марья. Она была здесь одна за всех — убирала, подметала, мыла полы, стирала, готовила обед для сотрудников. Выражение грубого солдатского лица Марьи было всегда недовольное, точно ее подняли спросонок. Она получала двойную зарплату, как уборщица и как кухарка, при всяком удобном поводе начальник станции представлял ее к премии, но Марья всегда ворчала, всегда грозила, что пропади все пропадом, завтра она поднимется и уйдет и ни разу даже не оглянется, будет она губить свой век в такой глуши!.. Однако Марья только пугала, никуда не уходила, работала за двоих, и весь станционный быт держался на ее тощих, костлявых плечах.

После того как Марья разжигала кипятильник-титан, о котором дед Токмаков говорил: «Хоть бы он распаялся, проклятый!», потому что любил чай из самовара, — начинали вставать сотрудники станции, свободные от ночного дежурства.

Выходил начальник станции, тихий и скромный Петр Петрович Гвоздырьков, человек, очень уважающий науку. Сам он приобщился к научной деятельности не так давно и потому, наверно, особенно был к ней почтителен. Всю жизнь Гвоздырьков принадлежал к той всеобъемлющей и расплывчатой категории людей, чья специальность определяется словом «хозяйственник». Именно поэтому Гвоздырькову пришлось на своем веку начальствовать и в промысловой артели, и в тресте местной промышленности, и в областном холодильнике, и заведовать показательной швейной фабрикой, и управлять крупными пристанскими складами в городе Поти. Работая в складском хозяйстве, он и завершил свое — не столько высшее, сколько тяжкое — заочное образование и стал метеорологом.

Прежде чем засесть в кабинете, где он вершил несложные хозяйственные дела станции, Петр Петрович обходил метеорологическую площадку, лабораторию, комнату, где стояли рация и телефон, называющуюся на станции «аппаратной», кухню, наводил порядок.

В разговорах с людьми Гвоздырьков любил плакаться, что все у него валится из рук, не хватает ни на что времени, на станции полный хаос. В действительности хозяйственником он был отличным, к тому же прилежным, кропотливым метеорологом, и станция за свою работу неоднократно получала премии.

Затем на горизонте умывальной комнаты появлялся Геннадий Семенович Сорочкин, старший метеоролог, весьма респектабельный молодой человек, с пушком на упитанных розовых щечках, точно он еще не начинал бриться, хотя было ему уже за тридцать.

Ну а за Сорочкиным, как правило, в лиловом кокетливом халатике бежала умываться радистка Грушецкая — худая, некрасивая женщина.