Обходя селения, избегая встреч с подводами, отряд весь день двигался к северу. Дорога была грязная, лошади увязали выше бабок, и к сумеркам отряд выбился из сил.

Все же еще некоторое время он двигался вперед, а когда совсем стемнело, офицер свернул с дороги, за ним весь отряд и вахмистр, которого держали в середине. По полю ехать было еще труднее, лошади часто спотыкались, и тогда во все стороны летели с копыт тяжелые комья грязи. Затем отряд въехал в овраг и стал располагаться на отдых.

Турки в дороге спиртного не пили, зато офицер-немец, быть может для храбрости, часто прикладывался к фляге, обшитой серым сукном. Когда отряд въехал в овраг, офицер был изрядно навеселе. Он качался, слезая с лошади, и вахмистр подумал, что теперь пришел ему конец. Но офицер, не проверив, выставлены ли караулы и как охраняется пленник, разостлал в кустах свой плащ, вытащил из седельной сумки плотное одеяло, закутался в него и тотчас заснул. Все турки были очень утомлены. Они только стреножили коней, выделили двух человек для охраны и третьего — часовым к пленнику и улеглись спать. Человек с бритой головой попытался наладить порядок, назначить смену караульных, — но его не послушали. Он выругался и сам улегся в кустах.

Вахмистр, которому снова завязали руки, лег на бок и притворился спящим. Рядом с ним сидел щупленький часовой, человек, которому, видимо, всегда доставались самые неприятные обязанности. Вскоре он стал клевать носом. Вахмистр зубами перегрыз ремешок, нащупал в темноте тяжелый камень, ударил часового по голове, прыгнул в кусты и благополучно выбрался из оврага. Он слышал, как внизу кричали люди, как звенело оружие, понукали лошадей и громко по-немецки ругался бритоголовый.

Покуда вахмистр добирался до штаба армии в Аккермане, сторожа с пристани Бургас поднимали по окрестным селам народ. Вооруженные вилами, рогатинами, кольями, топорами, как в наполеоновскую войну, собирались крестьяне и рыбаки, чтобы помешать врагам пробраться к железной дороге.

Всю ночь на 25 ноября турецкие диверсанты двигались к северу; казалось, что они незамеченными проникли в глубь страны. На самом деле за каждым их шагом следили десятки глаз. Всю ночь и утром 25 ноября в штаб армии непрерывно поступали сведения о движении турок.

Из Аккермана штаб двинул в район высадки конные разъезды. Участь десанта была решена.

Ночью турки разделились на две группы. Меньшая была вскоре захвачена без единого выстрела между селениями Мало-Ярославиц и Чумлекия, недалеко от станции Лейпцигской. Большая сгруппировалась возле села Тарутина, и можно было предположить, что она не сдастся без боя. Но боя и эта группа не приняла, видя себя окруженной. Мужики с дрекольем и несколько человек из конного разъезда разоружили турок. Обе группы диверсантов затем были собраны вместе и в пешем строю отправлены к железнодорожной станции.

В тот час, когда пленные диверсанты подходили к Лейпцигской, откуда их должны были везти в Одессу, из придорожной канавы, возле овражка, заросшего орешником и спускающегося к Днестру, выполз человек с наголо обритой головой и пронзительными черными глазами. Он скинул прорезиненный плащ и оказался в поношенной матросской робе. Оглядевшись по сторонам, бритоголовый свернул плащ, закинул его в кусты и, насвистывая с беззаботностью бродяги, не спеша направился в сторону Аккермана.

Это был Эрнест Пауль Мюнг, некогда служивший боцманом в русском торговом флоте под именем Ефима Степановича Двибуса. Он был агентом германской разведывательной службы.

ГЛАВА VI

Федор Бухвостов, раненный при торпедировании «Донца», получил в госпитале письмо из дому. Неизвестный писец со слов матери извещал его о том, что отец погиб в завале на шахте 19-бис, что корову пришлось продать за недоимки, что мать выгнали из квартиры. «И еще низко кланяется вам тетка Дарья Саввишна и племянник ваш, Иван Захарович, и меньшой братец Петр Иванович…» Письмо кончалось обычными словами, точно ничего не произошло, и, наверное, от этого Бухвостов еще сильнее почувствовал, какая беда приключилась дома.

«Как мать будет жить дальше?» — спрашивал себя Федор. Была ночь, в коридоре шумели крысы. Они шлепались о цементный пол, как мокрые тряпки, пищали, взвизгивали. Федор Бухвостов лежал на госпитальной койке и шептал сквозь стиснутые зубы:

— Будь оно проклято, трижды проклято все…