Читаем Фарисеевна полностью

Был храмовый праздник. Ждали присутствия благочинного с особым оживлением. Наконец заговорили: «приехал, приехал!» Под благословение выстроился людской коридор. Благочинный, согбенный старик, с нависшими на глаза бровями козырьком, производя неспешное свое шествие по периметру, удостоил вниманием более ста человек народу. Зоя Игоревна, как прихожанка храма первая и несомненнейшая, уже перед самым иконостасом последней обращалась за благословением к благочинному. Благоговейный трепет отображало лицо Зои Игоревны, когда она привлекала к устам своим предложенную ей руку, но, в то же время, она смотрела знакомкою. Благочинный, однако, не ответил ей на вопрос о здоровье (не расслышал, что ли?) и никаким образом не отличил ее вниманием, подав руку под благословение точно так, как и прочим. Зоя Игоревна казалась разочарованною. Праздничное настроение было испорчено. Служба проходила вяло и скучно, все вокруг были точно сонные мухи, будто не Богу пришли хвалу поднести, а отбывали повинность. Одна она, Зоя Игоревна, была, как всегда, усердною в молитве, на молебне по памяти говорила вперед батюшки, «Царю Небесный» пропела громче остальных.

До начала заупокойных молитв вновь выстроились проводить благочинного, за повторным благословением, которое никогда и ни при каком условии, конечно, не может быть лишним. Зоя Игоревна, разумеется, среди прочих, на самом видном месте, у выхода. Вновь должное подобострастие в движениях и чертах.

– Удостойте благословением великую грешницу, – сказала Зоя Игоревна с тем выражением лица, которое демонстрирует обратное произносимому. Благочинный, однако, с неприсущим его чину легкомыслием, понял адресованное ему обращение буквально. Почти не поднимая головы, он прокряхтел: «В чем твой грех, сестра?». Зоя Игоревна проявила себя обескураженною. Подумав, что благочинный, по старости лет и по болезни глаз, лишился способности узнавать знакомцев, она представилась. Но и услышанное им имя (странно, очень странно, было обидно и странно) не возмутило благочинного никаким образом, он повторил свой вопрос: «В чем твой грех, сестра?». Зоя Игоревна, немножко смешавшись, все же достала в себе возможности улыбнуться снисходительно, как улыбаются на малое несмышленое дитя (побуждали к чему преклонные лета благочинного). Но, вместе с тем, она продолжала быть в центре внимания, и необходимо было держать ответ, но на беду (и что весьма естественно) никакой ее грех ей в голову не приходил. Зоя Игоревна уже думала какой грех себе выдумать, за который проступок, несомненно, в этот же день исповедовалась бы пред своим духовником, но в самый этот момент выпавший черный красивый локон из-под скромной ее косынки, который она тут же поспешила поправить, навел ее на мысль.

– Я крашу волосы, благочинный, – отвечала Зоя Игоревна с таким отчаянием в голосе, и с такой тоскою во взгляде, чего верно не повторить будет и во всем раскаявшейся блуднице, если предположить такое. Благочинный заметно смешался, и если не сам он, то весь вид его за него отвечал, что, может, не стоит провинность печали. Зое Игоревне понравилась реакция благочинного.

– Наложите на меня епитимию, чтобы не красить мне волосы вовек, – произнесла она апокалиптически. Все вокруг смотрели на Зою Игоревну такими глазами, будто она добровольно шла на сожжение, – так она видела, и мы не имеем повода усомниться, что так оно было на самом деле.

****

Более двух недель Зоя Игоревна никаким образом не тяготилась своей епитимией. И вот первого числа ее годов видного такого мужчину в автобусе прилюдно совестят за то, что он, точно тот тюлень, сидит сиднем, не додумается пожилой женщине (ей, Зое Игоревне) место уступить. – «Это меня лукавый испытывает!» – час спустя, дома, заключает Зоя Игоревна, в сердцах отмахиваясь от зеркала.