Читаем Фантастика 1990 полностью

– Я ждала, ждала, как ждала, не умирала, ждала, спасибо тебе, сынок, спасибо. Дождалась.

Глаза ее были закрыты, лицо напряглось от внутренней значимости слов. Сын понял, что она говорит не для него и не себе. Кому? Кого она благодарит с такой исступленностью?

Кто помогал ей жить и уходить от страха и одиночества? Ответ стоял рядом. Но Алексей не хотел признаваться себе, не хотел слышать ее слова.

– Если можешь, прости мне мой грех и отпусти меня. Отпусти,- она остановилась, можно сказать, застыла в ожидании И вдруг обмякла, вздохнула и прошептала будто из последних сил: - Спасибо…

Глаза ее открылись. Они были сухими, покрасневшими, будто обожженными, в них постепенно затухал нечеловеческий внутренний огонь.

– Что с тобой, мама? Что с твоими глазами?

– Ничего, сынок, ничего, это одиночество из меня уходит,-ответила она, с трудом разжала побелевшие пальцы, перетянувшие ему руку, расправила складку на халате и виновато улыбнулась. Потом засуетилась: - Пойдем, сынок, в комнату, я угощу тебя, напою чаем с липой, зверобоем. У меня все есть, я ждала тебя, ждала…

Выражение ее лица стало снова терять нормальность, он испугался, но мама справилась с собой, причем ей надо было преодолеть что-то в себе, она снова заговорила не с сыном, кого-то уговаривала: “Потом, потом, не сейчас…” - и снова улыбнулась. Даже хотела помочь Алексею нести рюкзак. Но передумала, просто нежно погладила его и весело, легко пошла вперед, там обернулась и сказала:

– Ты вернулся, отслужил, здоровый, молодец,- заговорщически подмигнула и пошла на кухню.

“Мама! - хотел крикнуть он.- Куда же мне идти?” Сбитый с толку, он остановился. Действительно, куда? Его комната была занята. Но не крикнул. Из кухни доносился заботливый перестук серванта и посуды. Аккомпанировал ему скрип паркета. Мама занялась важным для нее делом. Алексею же сейчас необходимо было понять свое место в этой квартире. Вдруг стало трудно назвать ее своим домом. Он опустил рюкзак и погладил шероховатости покрашенной стены. Пальцы его спрашивали совета. Двигаясь, как вор, тихо, на носках, скользя руками по стенке, он добрался до двери своей комнаты. Такая знакомая, хранившая память о нем дверь. Родные щербинки.

А вот здесь должны быть, должны… Он закрыл глаза, чтобы не мешали рукам; только пальцы могут найти свои отпечатки. Кто бы мог подумать, что эта случайность, когда он влез пятерней в свежевыкрашенную поверхность под остерегающе грозные крики отца, помогает ему сейчас найти себя, доказать, что это его комната и он здесь раньше жил. Вот тут, рядом с ним, стояла мама и вытирала тряпкой ему пальцы. А отец, ворча, что сын испортил его малярскую работу, поливал на тряпку олифу, чтоб лучше оттиралась краска. Как хорошо, что дверь с тех пор не перекрашивали. Вот они, вмятины. Обнимал дверь с закрытыми глазами. Он был сейчас одновременно и маленьким и большим, как матрешка, вмещая разного себя в одну память.

А с той стороны двери должен быть гвоздик, на который мама, уходя на работу, вывешивала для него свои просьбы или информацию, что есть в холодильнике или какую книгу, телепередачу интересно посмотреть. В детстве он видел белый тетрадный лист, и ему было весело и уютно с ним. Он старался прочитать ровный крупный почерк, не вставая с кровати, или хотя бы угадать, что там написано. Ему вдруг до судорог захотелось потрогать этот гвоздь и ощутить боль от его острия…

Рука Алексея решительно дернулась и остановилась: на той стороне, как детская хлопушка, неожиданно раздался щелчок замка. Будто незнакомый человек в черных очках ударил по нервам в самый подходящий момент. Пошутил ли он, или сам испугался, или издевался? Дверь захлопнулась. Алексей понял - чтобы пройти на ту сторону своей жизни, надо возненавидеть этот замок и того, кто над ним властвует. Пальцы, которые недавно прикасались к детству, сжались в кулак.

Алексей прислонился к прохладной двери, прислушиваясь к толчкам крови, которые нарастали, как звон раскачивающегося колокола.

“Высажу эту дверь к чертовой матери”,- успел подумать он, оглушенный собственной яростью, и вдруг услышал ошеломляющие в своей простоте и страшные по смыслу слова, сказанные матерью спокойным и жутким голосом:

– Убей его.

Она стояла рядом и завороженно смотрела на сжатые кулаки сына, готовые к решительным действиям. Алексей даже испугался.

– Что за страшные слова, мама?

– Этот человек страшный. Я ненавижу и боюсь его.

– Расскажи мне, кто он?

– Ничего не знаю, сынок. Он убил твоего отца…- Мать замолчала, отвернулась от сына, бормоча: - Потом, все потом… Уйдем отсюда, он все слышит, он все видит. Черный, страшный человек, уйдем…

Она схватила Алексея за рукав и с неожиданной для нее силой потащила его от двери.

– Ты же сказала, он ничего не видит и не слышит. Он же глухой, слепой, как же… можно…

– Замолчи! - вдруг истерично закричала мать.- Он ничего не хочет видеть. Убей гада ползучего! - Рыдания прервали эту безумную речь.

– Мамочка, ты же благоразумная, образованная. Пойдем в комнату отца. Я там буду жить. И успокойся. И никого убивать не надо. Завтра разберемся.