Читаем Фантастика 1986 полностью

Я долго стоял, разглядывая дом, темный, пустой, с заколоченной досками дверью, и во мне вдруг начала шевелиться странная мысль, которая и раньше, уже много лет не давала покоя — куда же делись все эти годы, такие живые, плотно наполненные моими ощущениями, словами, запахами моря, травы, высохшего дерева, моими радостями и горем. Сколько раз, обиженный кем-нибудь, я забирался в те кусты у забора и безутешно плакал там, и мне каждый раз казалось, что мое горе так огромно, что оно никогда не пройдет. Сколько раз я радовался здесь незначительным удовольствиям детства — купанию в море теплым вечером, чернике в лесу или лишней порции компота, — в то время они казались мне вполне достойными той энергии, которую я на них тратил. Неужели все это исчезло без следа и живет лишь жалкой призрачной жизнью в глубинах моей памяти? Ведь это была не только моя жизнь, она тесно переплеталась тогда с десятками других жизней — я зависел от них, а они от меня, а потом все исчезло, как будто никогда не существовало. На секунду показалось до жути странным — много людей: дети, взрослые, врачи, повара — все это жило, шумело, суетилось, а теперь я стою и ощущаю, что ничего этого больше нет. Так прочно все кануло в небытие, в темную воду забвения, что даже кругов на поверхности не осталось. Большинство взрослых из моего детства, наверно, уже умерло, да и сам дом, судя по его виду, кажется, назначен на снос, в нем явно несколько лет уже никто не жил. Мне стало невыносимо грустно, я повернулся, чтобы пойти прочь, как вдруг почувствовал, что дом меня не пускает. Он стоял, в сумерках нависший надо мной серой глыбой с темными окнами-глазницами, и не отпускал.

Может, моя детская душа бродит там, я ее оживил своим присутствием, до этого она спала, впечатавшись в причудливый узор трещин на потолке или в разноцветные стеклышки веранды, а теперь ожила и бродит, смотрит на меня из темных окон.

Я отворил ветхую калитку. Доска с ржавыми гвоздями легко оторвалась от косяка, дверь оказалась незапертой. Внутри, на веранде, пахло сыростью и пылью, толстый слой которой лежал повсюду — на полу, на сваленных в углу в кучу столах и стульях.

Я прошел в коридор и стал подниматься по скрипучей лестнице наверх. Вот здесь была спальня, там у окна стояла моя кровать.

Тут и сейчас было несколько кроватей с голыми панцирными сетками. Я прислушался. В доме стояла густая вязкая тишина, только на лестнице что-то еле-еле потрескивало после моих шагов. Я составил к окну несколько кроватей, с грохотом передвигая их по комнате и каждую минуту замирая и вслушиваясь в дом, потом взял прислоненный к стене лист фанеры, положил его сверху, снял плащ и, несколько секунд поколебавшись, лег на фанеру, положив плащ под голову.

И снова увидел в окне над головой те же сосны, которые снились мне ночами последние тридцать лет и которые я иногда, очень редко, вспоминал наяву. Они стояли неподвижно, две большие темные кроны, почти касающиеся друг друга. Потом подул ветер, они зашевелились, закачались и зашумели, как будто приветствуя меня после столь долгой разлуки. Я был вполне счастлив, исчезло напряжение, державшее меня последний месяц, на глаза наворачивалась сладкая дрема, я закрыл их и услышал, как ветер дунул еще сильнее, где-то хлопнула форточка, и пустой дом загудел всем своим высохшим деревом. Потом я подумал, что сосны за эти годы должны были бы вырасти, но почему-то остались такими же, они и сейчас так же шумят и шевелятся, как живые существа, как будто хотят мне что-то сообщить, прорваться к моему пониманию. Хотя сейчас я уже не понимаю, я ничего не слышу в этом шуме. Только в детстве я мог бы что-то разобрать, но в детстве я не обращал на них внимания, их присутствие в моем окне было таким же естественным, как присутствие луны или мельканье пролетающих птиц. Когда же на море случался шторм, они так сильно раскачивались и шумели так громко и зловеще, что я начинал бояться и прятался под одеяло.

«Природа ведь тоже ребенок, — подумал я, засыпая. — Большой ребенок, и пытается обращаться, разговаривать только с детьми. В детстве все другое — и море, и солнце, и деревья, но эти обращения к нам мы вспоминаем, только став взрослыми, и чаще всего они кажутся нереальными. Мы не помним точно, были ли они в действительности или только снились нам в каких-то далеких детских снах». И вот сейчас, лежа на фанере, я вдруг вспомнил, что они были, эти обращения ко мне, я их слышал в шуме сосен, в утреннем луче солнца, медленно скользящем по стене к моей кровати, в запахах вечернего засыпающего леса.

Проснулся я от шума. Я открыл глаза и замер, стараясь не шелохнуться. Детский голос из дальнего угла быстро и взахлеб рассказывал: