Читаем Фантастика 1985 полностью

В свою очередь, шеф тоже изредка прикладывал руки. Ему ведь предстояло поставить свою подпись под статьей, которую напишет Володька. А в этом он тщательно соблюдал пиетет: если работа шла за его подписью, хоть пару гаек обязательно прикрутит. Поэтому он выписал со склада магнитофон и собственноручно угощал Машину классическими произведениями, которые он не понимал, не любил, а главное — не мог объяснить. Но на чем же и воспитывать неофита, как не на классике?

По крайней мере, ни одна комиссия не придерется.

Впрочем, легкую музыку шеф вообще ненавидел. Очевидно, потому, что строчка в характеристике: «увлекается легкой музыкой» — как-то, сами понимаете, не звучит. Частушки он еще признавал, но не более того. А вообще из всех зрелищных искусств он любил только цирк, но почему-то стеснялся в этом признаться. И, прослышав однажды — как мы ни оберегали Володьку — о содержании его «подпольных» практических занятий, он влетел в лабораторию с фиолетовыми разводами на щеках и прямо с порога заорал:

— Шмаков! Вы… вы… Это черт знает что! — Присутствие женщин не позволило ему выразиться яснее. — Отныне и навсегда я запрещаю… запрещаю… запрещаю! Вам ясно?

Володька оскорбительно пожал плечами и невозмутимо ответил:

— Нет, Сидор Карпыч, я не понял, что вы мне запрещаете.

Шеф на мгновение застыл, остолбенело глядя на строптивого подчиненного. А затем, когда фиолетовые разводы сменились на голубые, взорвался:

— Я запрещаю учить Машину этим штучкам! Запомните раз я навсегда: ваше дело — всякие там арпеджии, гаммы и прочие оратории. Понятно, черт побери?!

Последнюю фразу покрыл отвратительный грохот: это ревела возмущенная Машина. Шеф подскочил к ней и трахнул кулаком по кнопкам. Брызнули осколки, и лампочки погасли.

Володька побелел, но сумел сдержаться.

— Сидор Карпыч, хоть вы и заведующий лабораторией, но зачем же стулья ломать?! — Он еще более оскорбительно пожал плечами и пошел за запасными кнопками.

Наконец обучение закончилось. Шеф собрал всю группу, и Машина послушно сочинила по заказу струнный квартет, фугу и концерт для фортепиано с оркестром. Все как у классиков.

Шеф был на вершине блаженства, а мы… мы недоуменно переглядывались. Что-то в этой музыке было не так, какая-то неуловимая ирония пряталась за фундаментальностью классических форм. Уже потом до меня дошло, что все эти серьезные вещи Машина умудрилась исполнить в синкопированном, почти джазовом ритме.

— Сидор Карпыч, может, профессионалов позовем? — предложил Володька. — Пусть дадут заключение.

Шеф пренебрежительно махнул рукой.

— И так сойдет. Официальный просмотр устроим послезавтра, на два дня раньше срока.

В назначенный день мы добрых полчаса перетаскивали из конференц-зала в лабораторию мягкие стулья для гостей. Шеф в шикарном черном костюме, розовой рубашке и зеленом галстуке прикидывал, кого куда посадить.

— Тоже мне музыкальная работенка! — пыхтел Володька, нагрузившись четырьмя стульями сразу. Он был бледнее обычного и, кажется, чего-то опасался.

Когда приемная комиссия расселась, шеф первым делом толкнул короткую речь о перспективах позитроникй в музыкальном деле, причем Машина была включена и слушала. Честное слово, толковая вышла речь. Что-что, а работать с первоисточниками шеф умеет, а тут он обобрал всю большую энциклопедию. Цитаты из классиков и музыкальные термины так и сыпались. Затем шеф отстучал на кнопках программу — все те же квартет, фугу и концерт для фортепиано, — перевел регулятор на исполнение и подсел к директору института.

И тут грянул гром. В буквальном смысле. Будто тысяча труб и тромбонов рявкнули одновременно. Люстры качались, стекла вибрировали, а из Машины несся водопад, дикая какофония звуков, от которых темнело в глазах и ныли зубы. Потом все сразу оборвалось.

— Интересно! — зловеще протянул директор института. — И сколько же диссертаций вы собираетесь защитить на этом материале?

Шеф растерялся и промолчал. А Володька подошел к Машине.

— Она настраивалась, — протянул он, ласково поглаживая лакированную панель.

— Да-да, настраивалась, проверяла септаккорды, — совсем не к месту влез воспрянувший духом шеф.

В Машине что-то прошуршало, и полилась нежная минорная мелодия, скрипки выплескивались рыданиями, их сдерживали скорбные аккорды меди. А потом Машина… запела! Это была песня о любви, жестоко разделенной преградой, более неодолимой, чем бесконечные просторы Вселенной. И столько было в ней чувства, что кое-кто из женщин украдкой смахнул слезу.

— Интересно, — сказал директор совсем другим тоном. — Вот на этом материале уже можно кое-что сделать.

Остановись сейчас Машина, все бы, возможно, обошлось.

Уже смягчились лица членов приемной комиссии, уже шеф снова принял свой всегдашний победоносный вид. Но она вдруг залихватски выкрикнула: «Эх, пропадать, так с музыкой!» — и ахнула твист. Да какой! Ученые только укоризненно покачивали головами, стесняясь смотреть на шефа, а ноги их непроизвольно отстукивали веселую дробь. На щеках шефа пылал яркий спектр, будто разложенная под призмой радуга, и было ясно, что Володька пропал — пропал окончательно.