Открыл, иссушенные страницы шуршат, и только тут я заметил, что листы не разрезаны. Я забыл вам сказать, что взял для Фирдоуси совершенно новую книгу. Мне стало ясно, что поэт не воспользовался подарком. Но почему?

Фирдоуси ответил:

— Иначе я поступить не мог, это была бы не моя книга, а стать обманщиком мне не хотелось. Да и чем бы я занимался оставшиеся годы? Все богатства и развлечения — прах перед радостью труда, созидания.

Слезы невольно выступили на моих глазах, и я отвернулся, а чтобы сгладить неловкость, спросил:

— А где сейчас ваш сын Касим?

— Умер, — просто ответил Фирдоуси. В его голосе прозвучало страдание. Он тихо произнес: — Был мой черед покинуть этот свет, но милый сын ушел во цвете лет.

Какая бестактность с моей стороны! Я жестоко корил себя, но содеянного не исправишь…

В чахлом винограднике завозилась птаха, и я вспомнил о времени — нужно было возвращаться. Сказал об этом поэту.

Обнимая меня на прощание, Фирдоуси поблагодарил:

— Спасибо за книгу, она очень помогла мне. Когда приходилось трудно и отчаяние подступало к сердцу, то я брал ее, вспоминал вас, и новые силы рождались во мне. Я знал, что мои труды не пропадут даром, отзовутся в благодарных сердцах потомков…

Уходил я от него как в тумане. Мне было горько, что я так и не сумел ничего изменить: караван с дарами султана Махмуда Газневида войдет в одни ворота города, а через другие на грубо сколоченных носилках вынесут бездыханное тело поэта.

Нелли Ларина

ПРОЕКТ ГИМЕНЕЯ

— Чем ты будешь занята сегодня? — Голос в трубке был хрипловатым.

Она ответила ему спокойно и холодно: — Сегодня буду работать.

«Боже! — Он, оглушенный ее хладнокровием, почувствовал прилив ярости: — И ты можешь еще работать! После всего, всего!..» Руки его дрожали, злость начинала туманить голову, он хотел крикнуть, но прошептал:

— Я умоляю, приди, Элина…

— Мне необходимо закончить перевод старинной рукописи, Я обещала историку. Он защищает диссертацию о роли семьи В средневековом обществе. Тема глуповатая, но и ты не лишен тех предрассудков, которые достались нам от. старины. Впрочем, своими пережитками ты вдохновляешь меня.

Из трубки исходило бесстрастие. Где же любовь? Энергия?

Или хотя бы злоба? О, она, пожалуй, смеется над ним?! Лучше бы упрекала, укоряла, оскорбляла…

— Разве тебе не было хорошо со мной? — взмолился он.

— Я сказала тебе — спасибо, все прекрасно! Ты великолепен!

Другая Элина говорила с ним по телефону.

— Но почему ты не думаешь об этом? — повысил он голос. — У нас должен быть ребенок. Разве ты не догадываешься, что так бывает у взрослых людей?!

В его сознании вспыхнул образ Элины, она казалась ему на другом конце провода девочкой в легком платьице.

— Боже мой! Как ты устарел. Ты мне успел надоесть за эти два вечера! — холодно засмеялась она и добавила: — Милый мой чудак! Д на что существует медицина?

— Элина! Не делай этого! Умоляю… Я прошу тебя. — Он встал на колени, будто она могла видеть его. — Подумай о нас: что мы еще оставим после себя? Нет, даже не о нас подумай. Вообще… о будущем на Земле. Подумай. Алло! Алло!

Трубка уже издавала тонкие визгливые гудочки. Виктор обхватил голову руками.

Потом он широко, нервно шагал по безлюдной улице среди высоких домов, холодно мерцающих глазницами окон. Как безразлично и насмешливо взирают они на маленького хрупкого человека, одетого в легкое пальто; ветер трепал его волосы.

Виктор зябко передернул плечами. Утренний ветерок и тревога морщили его лицо. Ему казалось, что дома наблюдали за ним, эти бетонные мертвые тупицы, безликие и безголосые великаны смеются, сопровождая его.

А ведь это он, он возвел их три века тому назад. Возвел, чтобы радоваться и жить. Возвел параллелепипеды и пирамиды в большом, большом количестве. Чтобы всем хватило жилья и солнца, чтобы у каждого ребенка было по комнате и чтобы детей было много. Возвел для того, чтобы дома звенели голосами его потомков.

Но странное стало твориться вокруг. Количество домов росло, а детей становилось все меньше. И вот он, единственный в семье, и то просто чудом родившийся, идет спустя три столетия по улице его прародителей, по улице, где дома трудно назвать человеческим жильем. Ибо они мертвы. Нет в них главного — детского смеха, людей. И стоят бетонные, чванливые истуканы, равнодушно взирая на исчезающее человечество.

«Как же это все началось? Почему?» Виктор сел на скамейку в маленьком скверике. В центре его желтела песочница, но дети в песке не играли, их не было в этом районе. И только воробьи, изнывая от жаркого весеннего дня, затеяли в песке купанье. Они звонко чирикали, радуясь солнышку, зеленой листве, ранним цветам на деревьях.

Виктора их галдеж раздражал: «Как странно. Придет пора, и у серых птах вылупятся птенцы. Затем они подрастут, и родители будут учить их летать. Все это будет. Природа живет по своим законам».