– Мир един - это мы расчертили его на сферы влияния и огороды. Но что бы ни было сделано в любой области, оно продвигает вперед всю цивилизацию. Одни науки опережают другие, могут помочь отставшим. Конечно, нельзя механически переносить законы с одной почвы на другую. Но почему не проверить, не соотнести?… Недавно мне по работе пришлось заниматься остыванием металлов. Сопоставил данный процесс с деградацией в биологии, с инфляцией в экономике, с регрессом в социологии, с редукцией в языкознании… Удалось найти кое-что новое для металлургии.

– В музыке диминуэндо, - неожиданно для себя брякнул трубач. - Затихая, значит.

Борис Вадимович посмотрел на него с интересом. Достал блокнот и записал.

– Спасибо. - Он улыбнулся. - А фотографию сына вы нам пришлите.

– Как приеду - тут же!

Дверь распахнулась, в нее влетел фотограф. В одной руке он держал толстую тетрадь, в другой - конверт.

– Письмо из Академии наук! - закричал он.

– Тише, - осадил инженер. Отобрал партитуру и торжественно передал Василию Степановичу. Затем прочитал надписи на конверте и вскрыл его.

Миша нетерпеливо переминался, пытаясь заглянуть в письмо.

Ставрогин по диагонали ознакомился с текстом, усмехнулся и прочел вслух: - “Присланная Вами работа П. И. Чайковского открывает новую страницу в развитии математических наук. Как Вы пишете, ученый безвременно ушел от нас. Просим сообщить все, что известно Вам о личности и биографии выдающегося математика. Сохранились ли другие его рукописи?” И так далее.

– Это какой Чайковский? - прошептал музыкант.

– Петр Ильич. Я перевел в вычисления его симфонию.

Молодой человек, подпрыгивавший от радости, бросился было обнимать инженера, однако не решился и на полдороге изменил намерение, заключил в объятия приезжего. Василий Степанович высвободился, деревянно открыл дверь и тихо покинул студию.

Совсем обеспамятев, он добрел по коридору до выхода, спустился по ступеням на улицу… Мимo пробегал паренек в форме профтехучилища. Артист вышел из оцепенения и схватил прохожего за рукав.

– Извини, - сказал он. - Где тут у вас магазин “Спорттовары”? Хочу сынишке шахматы купить… Пусть составляет задачи.

ГРАНИ БУДУЩЕГО

ЮРИИ СЕЛЕЗНЕВ, ФАНТАСШЧ EСКОЕ В СОВРЕМЕННОЙ ПРОЗЕ

I

Эти писатели-реалисты, более того, “бытописатели”, едва ли не “документалисты”, словно сговорились: то ли молву опровергнуть решили, то ли что-то эдакое в воздухе почуяли, но факт остается фактом: у одного вдруг ни с того ни с сего настоящий, реальный медведь с мужиком о жизни беседует (спился потом, бедолага, медведь спился…), у другого и того хуже - лошади из колхозного табуна на разные философскоэтические темы задумываться стали. А третьи, как говорится, до чертиков дописались: самые что ни на есть современные черти творят у них что хотят. Фантастика, да и только.

Когда такой, например, вполне серьезный писатель, как Василий Белов, пишет “Современный вариант сказки про Ерша Ершовича, сына Щётинникова, услышанный недалеко от Вологды, на Кубенском озере во время бесклевья” (сборник “Целуются зори”), мы понимаем: не все же о серьезном да по-серьезному. Вот вздумалось писателю пошутить, к тому же он и не выдает свои байки за “правду жизни”: рыбачья байка - известное дело, чего только эти рыбаки не нафантазируют! Так что вроде бы и тут писатель не отступился от реальности, выходит, опять-таки все “как в жизни”. Почти документально.

Когда у того же Белова читаем, как медведь в лесу мужика помял (“Оборвал, охламон, все пуговицы”), думаем: бывает. Но когда мужик предлагает медведю мировую и подает ему чекушку - “он выпил прямо из горлышка. Лапой машет, от хлеба отказывается: мол, хорошо и так, без закуски…” - тут уже ясно: выдумывает, фантазирует. Но что поделаешь, любит народ байки рассказывать, Да еше выдавать лукаво выдумку за истину (“Вот ведь йе поверишь, а все равно расскажу…”). Да и сам писатель не скрывает лукавства, точно обозначая жанр своих “историй”: “Бухтины вологодские завиральные…” Так что и здесь нет погрешности против истины.

Ну а если в народе жива эта страсть к фантазированию и если современный писатель строит свое произведение, сливая в органическое целое фантазию и реальность, - “значит, это кому-нибудь нужно?”. Значит, в этом жанре есть нечто такое, что дорого писателю-реалисту, остро чувствующему насущные проблемы времени?

Ну хорошо, у Белова медведь хоть с мужиком реальным-то беседует, да и вся байка рассказывается все-таки человеком доподлинным. А вот, скажем, у Василия Шукшина “медведь достает пачку сигарет и закуривает…”, “Раза два напивался уж…” да еще и в рассуждения кидается. И беседу ведет не с каким-нибудь вологодским (“тем самым”) мужиком, а… с Иваном-дураком… И пить-то медведь начал из-за, стыдно сказать, чертей. Какой уж тут реализм, какая тут серьезность!… Ведь и сам автор “Характеров”, “Печек-лавочек”, “Калины красной” ясно дает знать: перед нами просто “Сказка про Ивана-дурака, как он ходил за тридевять земель набираться ума-разума” (“До третьих петухов”).