На глазах таявшие облака изменяли его цвет, и он уже не был темным, он был разноцветным — каждый ствол переливался бешеными яркими красками. В просвете туч появилось «солнце»; и лучи его, падая на лес, вызывали в нем пароксизмы деятельности. Сучья трепетали, дергались, изгибались, переплетались, танцевали; и казалось, деревья вот-вот вырвутся с корнями и пойдут в пляс. Каждая частица, стосковавшаяся по «солнцу», — а ведь наши хоккеисты тоже были частицами деревьев, — встречала «солнце».

На время мы забыли о хоккеистах. Мы столпились у иллюминатора. Пораженные, мы любо вались красками и движениями леса, хотя и понимали, как трудно будет изучать эту дикую, стремительную жизнь, как трудно будет пройти эти леса.

А когда мы снова обернулись к хоккейному полю, то увидели, что шайба залетела в правые во рота, а деревянные человечки, сплетясь в кучу, отчаянно сражаются клюшками. Хотя это, наверное, нам показалось. Просто растительная энергия случайно приняла такую странную форму.

— Давайте свисток и удаляйте всех с поля, — сказал Глеб. — Нам придется посовещаться…

IV

ПРОШЛОЕ КОТОРОЕ С НАМИ

Итак, впервые появляется в печати научно-фантастическая повесть Андрея Платонова «Эфирный тракт». Продолжается открытие читателями большого русского писателя. Писателя, которого называл в числе своих учителей Эрнест Хемингуэй. Каждый год выходят в свет новые его рассказы, повести, сценарии.

Что удивительного, если писатель-нефантаст пишет «вдруг» фантастическую повесть? Это случалось уже и с Марком Твеном («Янки при дворе короля Артура»), и со Львом Никулиным («Тайна сейфа») и с Владимиром Тендряковым («Дорога длиною в век») и с Ги де Мопассаном («Орля»). А у Андрея Платонова к 1927 году, когда он взялся за свой «Эфирный тракт», был уже опубликован по крайней мере один бесспорно научно-фантастический рассказ — «Лунная бомба».

Будущее для Андрея Платонова прямо вытекает из настоящего.

Он «ставит» во главе Советского правительства комсомольского вожака двадцатых годов. Герои писателя используют открытия доподлинной научной экспедиции доподлинного академика Лазарева и ездят в электромобилях, созданных доподлинным ленинградским академиком Иоффе.

Но печать эпохи отчетливее всего видна не в этих мелких деталях.

Андрей Платонов затрагивает проблемы, очень тревожившие нашу литературу двадцатых годов, проблемы организации сотрудничества между интеллигенцией и пролетариатом, проблемы создания рабоче-крестьянской интеллигенции. В этом смысле, бесспорно, «Эфирный тракт» — важный памятник своего времени.

И, как всегда у Платонова, в центре его внимания — неповторимые, цельные, глубокие человеческие личности. И конечно, талант писателя прежде всего виден в том, что повесть интересно читать и сегодня. Интересно! Хотя ее главная научная идея успела, увы, безнадежно устареть. Электроны в роли живых существ — для сегодняшних физиков это звучит смешно. (Впрочем, разве не смешна для сегодняшних геологов мысль о возможности пройти под землей от Этны до Везувия? А сколько раз и на скольких языках издавалось жюльверновское «Путешествие к центру Земли»!) Зато множество других научно-фантастических идей Андрея Платонова и сегодня оказываются более чем злободневными. Техника без машин! — до такого взлета фантами не додумывались даже самые решительные сторонники телекинеза.

Точно так же они если и додумались, то лишь совсем недавно, до возможности управлять «силой воли» движением звезд. Открытие же древних цивилизаций по сию пору остается любимым занятием фантастов.

Но не сами по себе фантастические идеи, как бы интересны они ни были, дают повести «Эфирный тракт» право на литературное воскрешение. Автор вывел здесь по-настоящему живых людей двадцатых годов, развернул своеобразную картину прошлого и будущего нашей Родины, дал образцы сжатого и точного стиля в описании самых невероятных событий.

Теперь без «Эфирного тракта» уже нельзя будет представить общую картину развития советской фантастики. Альманах «Фантастика 1967» ставит на место случайно выпавшее из цепи звено. Очень важное звено!

Андрей Платонов

Эфирный тракт

I

Проснувшись в пять часов утра в своей московской квартире, Фаддей Кириллович почувствовал раздражение. Тусклый свет горел в комнате, и где-то визжали толстые крысы.

Сон больше не придет. Фаддей Кириллович надел жилетку и уселся, раскачивая очумелый мозг. Он лег в час, еле добравшись до постели, и не вовремя проснулся.

«Ну-с, Фаддей Кириллович, махнем снова, — сказал он самому себе, — микробы усталости могут успокоиться: я им пощады все равно не дам!» — он воткнул перо в чернильницу, вытянул дохлую муху и рассмеялся: — Это же, понимаете, мухоловка! И у меня все так, милые граждане: перо тычет, а не скользит, чернила — вода, бумага — рогожа! Это удивительно, господа!..»

Фаддей Кириллович всегда представлял свою комнату населенной немыми, но внимательными собеседниками. Мало того, такие вещи он безрассудно принимал за живые существа, и притом похожие на самого себя.