— Ты не понял меня! Я не пойду вместо тебя, ладно. Но ты должен вести себя по-другому, не так, как я тогда. Лучше не ходи совсем. Подожди, пока она сама тебе позвонит. Она позвонит.

— Я не хочу тебя слушать! Понимаешь? Не хочу!

— Но почему? Я же хочу открыть тебе глаза. Не ради себя, ради тебя!

— Не нужно! — глухо сказал он.

Я заглянул в его глаза и понял: он знал все и все понимал озарением любящего сердца, как и я когда-то. Знал, но не хотел верить, как и я когда-то.

И ничего не мог изменить, как и я когда-то. Од пойдет на свидание и скажет ей все. Я понял это. Когдато такой мысленный диалог был у меня с самим собой. Он сейчас говорит об этом со мной. Какая разница?

С детской колыбели человек хочет все делать сам.

Делать и испытывать, ошибаться и вставать, потирая синяки. И это хорошо.

— Пожалуй, мне лучше будет вернуться?

— Да, пожалуй… Мы еще встретимся?

Я засмеялся.

— Ты всегда будешь во мне. А я… я всегда буду ускользать от тебя. Твоя жизнь — это погоня за мной. Мы сдвинуты по фазе.

— Я исчезну, когда ты вернешься в свое время?

— Нет, мы просто сольемся в неуловимом миге, имя которому настоящее. Оно скользящая точка на прямой из прошлого в будущее. Попрощаемся?

— Я провожу тебя. До университета.

— Хорошо.

Я не отпускаю его руку и долго смотрю ему в глаза. Наше прошлое помогает нам узнать себя. Это очень важно.

— Ну, прощай? — говорю я.

— До свидания, — улыбается он, — ты всегда будешь возвращаться ко мне. Мы обязательно встретимся, когда ты снова полюбишь.

— До свидания, — соглашаюсь я.

Мне грустно. Я нагибаюсь, собираю руками нежный рассыпчатый снег, крепко сжимаю его пальцами в плотный льдистый комок. Я собираюсь запустить снежок в него. Но глаза мои почему-то туманятся, и я только машу рукой.

Он тихо улыбается.

Я поворачиваюсь и отворяю массивную дверь.

Я открываю глаза и трогаю хрустальный обруч.

Я оглядываю зал. Здесь ничего не изменилось! Профессор Валентинов даже не успел закрыть рта. В янтарных глазах девушки испуг и восхищение. Шеф бледен и страшен. Немая сцена. Сейчас откроется дверь, и кто-то в шлеме пожарника скажет:

— “К вам едет ревизор!”

— Ну? — наконец выдавливает Валентинов.

Я, не понимая, смотрю на него.

— Мы ждем… Пожалуйста, — говорит он.

— Простите, я не совсем понимаю вас, — я еще не пришел в себя и действительно не понимаю, что он от меня хочет.

— Вы обещали нам исчезнуть…

Он улыбается. Морщины его разглаживаются.

Он приходит в чувство и снова становится кавалером ордена Подвязки.

— А разве я не… Разве я не отсутствовал здесь несколько часов?

— Да нет же! — это, кажется, кричит девушка.

В ее крике столько душевной боли. Боли за меня и еще за что-то.

— Так я не исчезал?

— Нет! — улыбается Лорд. И лучики-морщинки вокруг его глаз говорят: “Ну, пошутил и будет. Эххе-хе, молодо-зелено”.

— Не исчезал?.. — Я снял обруч и выключил рубильник.

Потом я подошел к Валентинову и протянул ему желтую записную книжку с ацтекским орнаментом.

В руках профессора была точно такая же.

— Сравните эти две книжки, профессор. Они должны быть совершенно одинаковыми. С одной лишь разницей: последняя запись в книжке, которую я держу в руках, сделана одиннадцатого декабря прошлого года. А сейчас июль, — и я указал на окно, где в густой синеве летал тополиный пух Все почему-то тоже посмотрели в окно точно вдруг засомневались, а действительно ли сейчас июль, а не декабрь.

— Кроме того, вот! — Я достал из кармана крепкий, смерзшийся снежок и с удовольствием запустил. Снежок попал точно в середину и прилип.

Р. ЯРОВ

ДО СВИДАНИЯ, МАРСИАНИН!

Сначала он глядел в щель между досками; затем, подпрыгнув, уцепился за их острия, подтянулся и уселся на поперечной планке забора. Была ночь; последние остатки вечерней, подсвеченной белизны ушли с неба за горизонт. Мальчик закрывал глаза — дорога вытягивалась перед ним, как взлетная полоса, зеленел лес; открывал — все уходило во мрак.

И лишь в одном месте притихшего мира было светло. Дом стоял на горе, а где-то далеко внизу, там, где пересекались лес, небо и узкая тропинка, горел огонь. Большое желтое пламя, окруженное темнотой, как краями чаши, рвалось вверх и в стороны; дым клубился в пустом пространстве над ним.

Мальчик оглянулся. Смутно, расплывчато дом все же был виден, и это вселяло в мальчика чувство безопасности. Послышался гул мотора: в небе пролетел самолет. Мальчик напряженно следил за далеким огнем; стараясь не шуметь, спрыгнул с забора.

Дом был крайним в поселке, и дорога сразу пошла вниз. Дорожная пыль, холодная сверху, чуть глубже хранила дневное тепло. Это открытие понравилось мальчику; некоторое время он шел, закапывая ноги поглубже, потом внезапно опомнился. Он ушел далеко и, оглянувшись, не увидел ни вершины- холма, ни своего дома, ни остальных более высоких домов.

Огонь впереди тоже исчез, другой холм заслонил его.