Читаем FANтастика полностью

— Без истерик. Не пострадали — и хорошо.

— Я каменный, — сказал Петр Иванович, со злостью глядя вслед уезжающей «скорой». — Понял ты? Я каменный.

Он топнул несколько раз по своему испорченному пиджаку и в одной рубашке отправился домой. Его ботинки дымились при каждом соприкосновении с мостовой.

* * *

Новая квартира для Михли находилась в Купчино. Цены на жилье возросли, так что накопленных денег на уютную норку в центре города уже не хватило. Но Михля был страшно рад и купчинским хоромам. Две комнаты, и потолки по-московски низенькие, нависающие.

— Удивительно, — сказал наконец Михля. — Значит, у меня имелся собственный счет в банке?

— На самом деле это был мой счет, — уточнил Петр Иванович. — Но для тебя. Да.

— Почему? Почему твой?

— Потому что ты бы все потратил.

Михля вздохнул. Он теперь дышал с особенным ощущением, каждый раз воспринимая чистый воздух в своих легких как некое избавление, как чудо.

— Для тебя «человек» важнее, — прибавил Петр Иванович.

Михля не без удивления понял, что тот давний разговор о дружбе до сих пор не дает Петру Ивановичу покоя.

Он хотел было сказать своему приятелю, что каждый имеет полное право оставаться собой и идти собственным путем, как диктует ему раса и воспитание. Но не успел.

Петр Иванович взял его за руку и торжественно провозгласил:

— Если бы «тролль» не было главным, ты бы сгорел.

Михля кивнул.

— Я же не спорю. Если бы «тролль» не было главным, ты бы давно отдал мне мои деньги.

— И ты бы их потратил.

— И я бы их потратил.

— И был бы сейчас без дома. В бараке для погорельцев.

— Это ужасно. — Михля вдруг понял, что никогда не верил в подобную возможность, а ведь она так же реальна, как и любая другая, включая мировую войну. От этой мысли у него мороз прошел по позвоночнику.

— Мебель потом, — прибавил Петр Иванович. — Я потратил остаток твоих денег.

— Да? — ревниво удивился Михля.

— Я оформил витрину.

Михля еще немного повздыхал, а потом признался:

— Тебе, как всегда, видней… Витрина, наверное, важнее, чем мебель. Я и на полу могу пока поспать.

— Да, — кивнул Петр Иванович, явно обрадованный. — Витрина важнее. Они из серебра.

— Кто? — Михля, как обычно, не улавливал последовательности в рассуждениях приятеля, и это его странным образом успокаивало. Всегда на душе становится тепло и уютно, когда обнаруживаешь вещи, неизменные от начала времен. Такие, как разведенный на привале костер, глоток воды в жаркий день или скачущую логику тролля.

— Ты понял! — восхитился тролль. — Они — «кто», а не «что». У них есть душа. У всякой хорошей обуви есть душа, а эти… — Он задохнулся от восторга и, чтобы прийти в себя, несколько раз быстро произнес: «Антигона, Антигона, Антигона!» Затем, когда все ритмы выровнялись, тролль продолжил: — Я заказал башмачки из чистого серебра. У ювелира. Очень дорого, но!.. — Он поднял палец. — Это абсолютно.

— Что абсолютно? — Михля смутился (ему польстило, что тролль восхитился его мнимой догадливостью, и он не хотел разрушать этого впечатления). — То есть кто абсолютен?

— Их красота абсолютна, — ответил Петр Иванович. — Это туфельки. Для женской ножки. — Он облизнулся, обтирая языком капли пота, выступившие на переносице. — Для узкой, стройной ножки. Для недоступной, капризной ножки. Каблучок… — Он показал пальцами нечто очень, с его точки зрения, хорошенькое, и брови его умиленно задрожали над глазами.

— Ты хочешь сказать, что эти… сабо из серебра можно носить, как самые обычные туфли? — поразился Михля.

Петр Иванович торжественно кивнул.

— Очень удобная колодка. Я проверял.

— Ты мерил их на свою ногу?

— Нет, на руку. Тролль может рукой определить, будет ли удобно ноге.

— Это такой троллиный секрет?

— Это вообще не секрет, потому что все об этом знают, — заявил Петр Иванович. — Более того, — прибавил он заговорщическим хриплым шепотом, так что Михля поневоле придвинулся ухом к его губам, — некоторые люди это тоже умеют.

Михля недоверчиво посмотрел на приятеля.

— Ты редко шутишь!

— Я вообще не шучу, — Петр Иванович дернул плечом, — я каменный.

Михля провел ладонью по голой голове. Он обрился и теперь на ощупь воспринимал свой череп как замшевый.

— Ты всегда был каменным?

— А что?

— Я просто подумал… — После больницы у Михли действительно появилась склонность анализировать некоторые вещи, прежде представлявшиеся ему очевидными. — Я подумал, что тебя, наверное, в детском доме осматривали. Ну, врачи. Детей всегда осматривают врачи.

— Всегда?

— Это обычай. Постоянно что-то щупают, берут на анализ то кровь, то что-нибудь похуже, взвешивают, измеряют, изводят горы бумаги. Детство — это ужасное время, — сказал Михля. — Это время, когда ты постоянно считаешься больным и только тем и занят, что либо делаешь уроки, либо сидишь в очереди к врачу в поликлинике.

— Надо же, — сказал Петр Иванович и вдруг заплакал.

Михля испугался:

— Что с тобой?