Читаем Фанфики полностью

— М-м-м… Ото ж».

— Ото ж. Вы иконы на конюшне коням показываете? Для конского умиротворения и благорастворения? Чимахай, подвесь-ка дурака во-он к той перекладине.

Чимахай утаскивает вопящего придурка, а дворник тяжко вздыхает и рушится мне в ноги: пошло чистосердечное признание. Во всём.

Попаданцы и попадуньи! Самый экономически эффективный вид деятельности — получение чистосердечных признаний из растёкшейся «соли земли русской». «Выпаривание», так сказать.

«Не парься, будь счастлив» — отечественный вариант английского оптимистического: «don't worry, be happy». «Happy» — не получается.

Приглашаю спальника. Дедок седой уже.

— Дед, ты зачем запону девическую украл?

— Дык… эта… у меня в городе унучечка. Ей же ж в пору. А хозяйке-то… девичье-то уж не носить.

В усадьбе примерно человек сорок взрослых. И почти все — ворьё. Хотя они так не думают. Они просто взяли попользоваться, приспособить… ненужное, ничейное, неиспользуемое, малость испорченное, негожее…

Маленький люфт в понимании права собственности в 12 и 21 веках — в моём понимании — превращает почти всё население «Святой Руси» в воров. Как превратились в преступников всевозможные «несуны» — значительная часть советского народа, при переходе от «социализма» к «капитализму».

Вот это — «всё теперь — мое!» — у нас на Руси постоянно. И в «Святую Русь» лазить не надо.

Пришлось поднимать всех своих. Усадьба сама по себе перекрыта по периметру. Достаточно только пополнить местных сторожей своими людьми, и подозреваемые не разбегутся. Но для «задержанных» не хватает места — поруб маленький.

И непонятно — куда их потом девать? Вышибить со двора? — Так они пойдут жаловаться. Влезут власти, дело пойдёт в суд, звон-скандал по городу. Доказывать факт воровства по каждому эпизоду…

Я веду «сыск и расправу» — на чужом дворе. В чистом виде превышение полномочий. Это не мои люди, не моё имущество, согласия хозяйки на проводимые мероприятия у меня нет. В любой момент меня тут ка-а-ак… Прискачут племянники покойного, или церковники прибегут…

О! Один уже бежит. Наш попец рысит из часовни к поварне.

— Дык… эта… поснедать бы… а то оно… бурчит, вишь.

— Пост при молебне — дело необходимое и дюже пользительное. Есть тебе нельзя. Но можно… закусывать. Цени доброе отношение, голова пòповая.

Согласно моей расстановке ударения, «голова» меняет свой статус из социально-сословного на медицински-анатомический.

Съел-проглотил. Видно, в самом деле — кушать очень хочет.

Голодненький, невыспавшийся, испуганный о. Никодим жадно накатывает кружку нашей бражки, спешно зажёвывает рыбьими хвостами, стремительно косеет. И, преисполнившись благодарности за кормёжку и проявленное участие, начинает сплетничать.

— Слушай, Никодим, а как у вдовицы с покойным было? В смысле — в постели. Всё ж разница-то в возрасте… не слыхал?

Два болтуна. Аннушка исповедовалась в отклонениях от «святорусского» стандарта: муж любил кусать её груди. Никодим, шёпотом, наклонившись ко мне, дыша спиртом и жареной рыбой, расцвечивает её исповедь собственными домыслами, придыханиями, закатыванием глаз и повторением фразы:

— Ток ты смотри — никому!

Наконец, слегка покачиваясь, уходит к месту несения службы. Впрочем, поп службу не несёт, а ведёт. Или — проводит.

У меня снова — допросы, инвентаризация… и нарастающее предчувствие неприятностей. Вот счас они ка-а-а-ак придут порядок наводить… Княжьи, епископские, городские, родственники, соседи, власти… И — спёкся Ивашка-попадашка.

Я начал рейдерский захват. Остановиться не полпути — невозможно. Нужно довести зачистку до конца. «До блеска». Мои люди уже устали, они всё чаще ошибаются. Местные, за единичными исключениями — ворьё. Мои действия противозаконны, и это в любой момент даст соответствующую отдачу…

Ключевой персонаж в данной интриге — Аннушка. Может побить её? Так это… по «Вию»: