- … Социальный прогресс? На протяжении одиннадцати двенадцатых истории все человеческие общества были едины в наличии строгой и беспрекословной внутренней иерархии. Сословная и кастовая принадлежность определялась рождением и, как правило, не зависела от воли индивида, способностей и свойств натуры. И сменить место, так сказать, общественной дислокации было весьма затруднительно, а иногда и невозможно вовсе. Брахман не прикоснется к бханги, родившийся вилланом сеньором не станет… До просветителей никому в голову не приходило говорить ни о равенстве экономических возможностей, ни о равенстве общечеловеческих прав…

- И чего в этом хорошего? - весело осведомились от дверей. Я и не заметил, как она вошла - Варя, коллега по этажу из журнальчика с фрейдистской аббревиатурой ИД («Имидж и Дизайн»).

- Хорошего? - агрессивно развернулся к ней Вован. - В смысле справедливого? Вот тем ты и отличаешься от древних. Тем, что считаешь - сознательно или подсознательно, - что все должно быть справедливо. Или хотя бы двигаться в сторону некоего совершенства. Вообще - куда-то… Отличаешься - более или менее сознательным ощущением поступательного движения истории. Какого-никакого прогресса. Но ведь до Нового времени такого понятия вообще не существовало! Имеется в виду даже не прогресс как осмысленное улучшение социума (как его обычно понимают с легкой руки Вольтера и Монтескье) - а вообще представление о последовательном изменении условий существования человечества. О том, из чего исходили так или иначе и энциклопедисты, и Фурье, и Гегель, и Маркс, и даже какой-нибудь Фукуяма, и что - пусть без оценочности - все равно является безусловным фактом нашей современной действительности. Сейчас-то уж точно далеко не все верят, что мир меняется в лучшую сторону - но он, несомненно, меняется, и чем дальше, тем быстрее. Но ведь меняться - последовательно и принципиально меняться - он начал всего лет пятьсот назад! До этого ничего подобного не было. Никогда до этого не случалось революций: ни научных, ни технических, ни промышленных, ни социальных. Никогда не было такого, чтобы одна цивилизация расползалась на весь земной шар… Подавляющую часть своей истории человек - каждый конкретный и человечество в целом - знал свой шесток: в обществе, на карте, в мироздании. И только Европа в какой-то момент нарушила этот статус кво.

- Почему? И зачем? - спросила, улыбаясь, Варя. Я знал, что она любит слушать Вовку. Не сказать чтоб я ему не завидовал. Мне оставалось только галантно предложить гостье щербатый граненый стакан с очередным жутким продуктом алхимических Андрюхиных изысканий.

- А что провозгласил целью новой науки Френсис Бэкон - тот самый, который первым развел теологию и эмпирику?

- Что? - Варя понюхала и сделала большие глаза.

- Обретение разумом власти над природой. Чего захотел обобщенный европеец Ренессанса? Сделать мир измеримым, понятным и предсказуемым. Подвластным.

55

Утро в Баирру-Альту. Мостовые в обильных бутылках, пластиковых стаканах с чудом выжившими лимонными дольками, прочих следах ночной гулянки. Негритянка лениво поливает шлангом загаженную брусчатку перед еще не открытым кабаком. Немолодые кофейно-загорелые работяги вручную на веревках поднимают на леса прямоугольник кровельной жести. Громко и с выражением распевает сумасшедший. Разгоняет по стеночкам нечастых пока прохожих зеленый агрегат с бешено вертящимися щетками, сам по себе занимающий половину уличной ширины.

Косишься на сумрачноватые гроты лавок - нередкого тут типа полумагазинчиков-полускладов: в одном тускло отсвечивают здоровенные (чуть не в человечий рост) «весла» бакаляо - сушеной трески, национального здешнего достояния; в другом продавец на глазах пары молодых хипповатых «пингвинов» вскрывает картонный ящик виски из штабеля, на его боку пишет (не фурыча по-английски) цену бутылки. Рядом - импозантный стеклянный шкаф с незапамятной выдержки элитным Porto…

- Что ж ты не предупредила о визите? - осклабился Славка, видя, как Варя преодолевает впечатление от Андрюхиного варева. - Знали бы, припасли бы двадцатилетний «Порто Тони»…

- … Совсем просто, - не унимался Вован. - На школьном примере. Почему за почти полторы тыщи лет никто не пытался в корне пересмотреть геоцентрическую аристотелевско-птолемеевскую теорию? Хотя наблюдения за небесными телами, за их движением чем дальше, тем меньше этой схеме соответствовали - вплоть до откровенного противоречия! Но бесчисленные греческие, арабские и европейские астрономы ее веками лишь усложняли и дополняли бесконечными мутными эпициклами и эквантами, причем конструкции множились, разнились - и все равно ничего особо не объясняли. И ведь стремление расчислить мир согласно математическим формулам тогда тоже было - еще пифагорейцами, например, оно провозглашалось. Но формулы астрономические оставались абстракциями, даже зачастую и не претендующими на описание физической реальности, - еще раз, тысячу с лишним лет! Хотя, казалось бы, чего проще - поменять Землю и Солнце местами!