Читаем Факел сатаны полностью

– Вот-вот сейчас, а тогда…– подхватила старуха.– Главное, захотел в моряки! Хотя там самый большой срок службы – три года… Но в военкомате его определили в танковые войска. Наверное, потому, что Стасик отлично водил отцовскую машину… Начал служить в Германии, и не просто солдатом, а переводчиком. Немецкий язык был его хобби.

«Так вот, наверное, где ему сделали наколку на плече по-немецки!»– подумал Жур, но перебивать Зерцалову не стал.

– Прошло месяцев восемь,– вела дальше свой рассказ хозяйка,– вдруг письмо от сына. Пишет: влюбился без памяти в немку и хочет жениться. Как, мол, мы на это смотрим?… Я в ужасе, муж буквально в шоке. Понимаете, у мужа во время войны погибли в бомбежку родители и сестра. При слове «немец» Аскольда Михайловича прямо-таки трясло… Я тут же написала: рано, мол, тебе обзаводиться семьей да и пожалей отца, старого коммуниста, знаешь ведь его пунктик… Через месяц письмо вернулось с пометкой: адресат выбыл. Мы с мужем ударились в панику: может, дезертировал? Может, арестовали? А может, уже и в живых нет? Сколько гибнет солдатиков на всяких там учениях!… Вот когда у меня по-настоящему прихватило сердце. Так, что слегла… А на третий день – весточка от сына: оказывается, служит уже в Туркмении. Как потом рассказывал Станислав, узнало начальство о его романе, заставили собрать вещички, посадили в самолет – и прямиком в Советский Союз…

– Как, без всяких объяснений?…– удивился капитан.

– Без всяких. Сын считает, что все это из-за его желания жениться. Им вообще запрещены контакты с местным населением, и вдруг такое… И заслали Станислава в такое место – не приведи Господь! Жара, песок, малярия… Воду привозили за десятки верст. Да еще вокруг кишат змеи, скорпионы, каракурты… Не удивительно, что многие солдаты и офицеры буквально спивались или становились наркоманами. Гашиш было легче достать, чем хлеб… Демобилизовался, приехал худющий, желтый. Оказывается, только что перенес желтуху. С трудом выходила его, откормила. Весной воротился, а осенью поступил в медицинский институт.

– По призванию?

– Ну конечно? Причем, очень легко перенес анатомичку, вскрытия. И то, что надо было почти все предметы зубрить. Да вы сами знаете, там всякая латынь…

– Вот именно,– «со знанием» кивнул Жур.

– Мы с мужем не могли нарадоваться. Наш сын, который менял пристрастия чуть ли не каждый день, стал таким целеустремленным… И вдруг на третьем курсе – беда. К нам пришли с обыском. Перерыли всю квартиру. Забрали какие-то тетради Стасика, книжки, а самого его увезли…

– Кто делал обыск? Милиция?– не смог скрыть своего профессионального любопытства Жур.

– Милиционеры и двое в штатском… У мужа – инсульт, увезли в больницу. Думала, не выкарабкается. Ох, страшно даже вспоминать. Я буквально разрывалась. С одной стороны – умирающий Аскольд Михайлович, с другой – боязнь за судьбу сына… В милиции мне сказали: обращайтесь в областное управление КГБ. Я – туда. А там ошарашили: ваш сын – диссидент… Господи, да я такого слова в жизни не слышала! А следователь объяснил, что это значит антисоветчик и клеветник. И дал прочитать отпечатанный на машинке текст на полупрозрачных листах бумаги. Многие места были подчеркнуты… Читала я, а у самой волосы дыбом. Мол, гражданская война в восемнадцатом году началась не потому, что ее затеяли беляки, а потому, что народ выразил недоверие большевикам на выборах и те объявили террор. Якобы только для того, чтобы власть удержать. Представляете?!

– Могу себе представить,– сочувственно покачал головой Виктор Павлович.

– Словом, все, что было свято для меня и мужа, все отрицалось. Теория Маркса ошибочна, коллективизация – трагедия для страны. Советская власть – фикция, все в руках партийной номенклатуры… И так далее, и тому подобное. О чем сейчас пишется совершенно открыто в газетах и по телевидению говорят… Я заявила следователю, что мой сын такое написать не мог А он сказал: молите, мол, Бога, чтобы не сам писал. Лучше скажите, где он всю эту мерзость раскопал и кто помогал распространять… Я поклялась здоровьем, жизнью Стасика, что ничего не знаю, впервые вижу… Вроде бы поверил. И снова спрашивает, кто бывал в нашем доме, с кем дружил сын. Я назвала, кого знала. А потом мне еще показали несколько фотографий молодых людей. Но среди них никого знакомых не было. На этом меня отпустили… Иду, а голова как в тумане. Поверите, не помню, как дошла… Захожу в квартиру – батюшки, Стасик дома! Бросилась к нему, обняла, разревелась. А он – словно каменный… Ну, пришла немного в себя, спрашиваю, в какую ты, сынок, историю попал? Кто подбил тебя? И вообще, откуда такие мысли? Ведь ни отец, ни я такому не учили. А он молчит. Тогда я спрашиваю: тебя отпустили потому, что посчитали невиновным? И тут только Стасик подал голос: давай, говорит, мать, об этом никогда не говорить… И действительно, ни мне, ни отцу не сказал больше ни одного слова… Вот так, Виктор Павлович, недаром говорят: малые дети – малые хлопоты, большие дети – большие хлопоты…

– Ой, не говорите, Анфиса Афанасьевна,– поддакнул Жур.– Слава Богу, что он легко отделался…