Читаем Европейское турне полностью

Записались в ополчение? Снова нет, Зиверс подавал предложение – не столько ради военной необходимости, сколько ради попытки немного занять гражданских. Городской совет от предложения командующего гарнизоном отбрыкался крайне резко. Какие уж там были соображения у господ из совета, бог весть, но уж как сложилось.

Ах, они пустили в дом постояльцев… за которых, между прочим, честно платит военное ведомство. Не слишком щедро, да и проблемы от такого соседства есть, но всё-таки платят.

Ещё женщины Писека помогают воинам. Ну это да, не оспорить – сама хозяйка, Фокадан достоверно знает, как минимум трижды старательно влипала в ситуации по принципу досыта и без греха.

– … хотелось бы надеяться, что наши старания увенчаются наградами, – продолжал тем временем пан Воганька. Затем, на бис, сделал жирный, неумелый намёк о благодарности за гостеприимство.

Полковник кивает вежливо, пытаясь поймать какие-то несоответствия в разговоре. Ну не могут люди быть настолько ограниченными и неумными! Хотя пани Воганька говорила, что дом мужа достался от родителей по наследству, как и лавка, ныне арендуемая каким-то Новаком. Так что могут, вполне. Знаменитый стеклянный пол[259], чтоб его.

Спорить полковник не стал, ему в этом доме ещё жить. Отделавшись скользкими почти обещаниями, поблагодарил за обед и раскланялся, посетовав о делах.

– Бывают же… – несколько невнятно сказал Фланаган, хрустнув пальцами, когда они отошли от дома.

– Привыкай. Высший свет, не высший, но принят будешь. Офицер, отслуживший в армиях двух государств, заслуженно считается очень непростым человеком. Таких вот дуриков, как хозяева моей квартиры, хватает. Другое дело, идиотизм обычно нивелируется[260] образованием или умной супругой. Но и так бывает, столкнёшься не раз.

В штабе рассказал командующему о необычном обеде.

– Да ладно?! – Простонародно удивился генерал-лейтенант, округляя глаза, на что Фокадан вместо ответа только руками развёл.

– Сам удивляюсь столь незамутнённому сочетанию глупости и наглости.

– Ну-ка, подробней! – Зиверс кликнул денщика и велел принести кофе с заедками.

– Будете, полковник?

– Благодарю, не откажусь – Вахрумка у вас настоящий волшебник, такой кофе только у вас и встречал. Мой Роб пытался научиться у вашего денщика, но не то выходит, совсем не то.

Денщик, которому генерал изрядно приплачивал из своего кармана за подобные умения, еле заметно кивнул в знак благодарности и вскоре перед офицерами возник поднос. Алекс принялся рассказывать, да с мельчайшими подробностями. Генерал живо интересовался всякой мелочью, похохатывая, дотошно переспрашивая и временами записывая.

– Право слово, настоящий анекдот, – сказал он, жмурясь от удовольствия, – вы уж не рассказывайте эту историю, богом прошу. Я такую шутку задумал!

Глаза немолодого генерала сверкнули по-мальчишески, на что Алекс понимающе усмехнулся в ответ. Сейчас между ними не было разницы в возрасте и званиях. Друг напротив друга сидели живые воплощения поговорки Первые сорок лет детства для мужчины самые тяжёлые.

* * *

– Русские идут! – Облегчённо выдохнул Зиверс, разглаживая принесённую на совещание штаба депешу. Лица офицеров посветлели, пороха в городе оставалось совсем мало, и прусская проблема становилась всё более острой.

– Кто?

– Черняев.

Офицеры расслабились ещё больше, Ташкентский Лев[261] пользуется большим уважением не столько даже из-за неоспоримых полководческих способностей, сколько из-за хитроумия. Это в Российской Империи генералы называют Ташкентским Львом, в Европе всё больше Одиссеем[262]. Завоевав Туркестанский Край с лёгкостью неимоверной, восхитившей и поразившей весь мир, он в самое короткое время навёл там порядок, причём не драконовскими мерами, а дипломатическими, проявив себе блестящим психологом.

С Черняевым идёт свыше шестидесяти тысяч солдат, что вместе с сорокатысячной армией Бакланова внушает определённые надежды на скорое окончание войны.

– Наши действия? – Поинтересовался важно молоденький офицер с несоразмерно большим чином – отпрыск одного из знатнейших семейств Австрии.

– Сидим, – снисходительно ответил Молас, приоткрыв старческие набрякшие веки и разогнав ладонью клуб табачного дыма, – пороха у нас в обрез хватает для отражения решительно штурма, а в гарнизоне слишком много раненых и больных, да и убитых немало. И, господа, прошу воздержаться от неуместных эскапад[263] по отношению к противнику. Никакой стрельбы в белый свет и прочих излишеств. Провоцировать его сейчас, когда помощь так близко, глупо. Не дай бог, супостат решится на отчаянный шаг и пойдёт на штурм, можем и не сдержать. А так… может, и пронесёт.

Договорив, Молас перекрестился по католически, поцеловав в заключение вытащенный из-под мундира образок. Поступок, не характерный для начальника штаба, подчеркнул серьёзность ситуации.

– Всё слышали? – Зиверс тяжёлым взглядом обвёл офицеров, стоящих в накуренной комнате, особо остановившись на мажорахиз Вены.