Видный русский социалист-революционер, бывший морской министр в правительстве Керенского Вл. Лебедев несколько месяцев тому назад нелегально побывал в Сов. России; благополучно вернувшись из своей рискованной поездки, он в «Воле России» делится впечатлениями о виденном и слышанном. Специальный очерк посвящает Вл. Лебедев антисемитизму в Сов. России. Вдумчивый наблюдатель, безукоризненный в своем отношении к еврейству, Вл. Лебедев зарисовывает характерные картинки обывательского антисемитизма.

«На рабочем собрании, в ожидании докладчика по китайскому вопросу:

— Слышали, слышали?

— Что слышали?

— В Палестине-то.

— Что?

— Как что? Не читали разве?. Погром, батенька! Самый настоящий погром. Арабы евреев бьют. Это тебе не Москва.

Помолчав немного:

— Дураки сионисты, а еще евреи! — поверили на слово. И кому? — англичанам.

— Да, это тебе не Москва.»

Что звучало в диалоге совслужащих? Торжество ли по поводу погрома евреев? Или удовлетворение? Ведь бьют сионистов. Гордость ли оттого, что в Москве погрома быть не может? Или сожаление о том, что Палестина не в Москве?

Коротенький диалог был богат, насыщен тонами. Как понять эти тона, ударения, музыку диалога? В нем умещалось целое исследование на жгучую тему.

Истинный смысл музыки был понятен только собеседникам. Радость или сожаление?

Или вот другая сценка.

«Сидит в «пивнушке» полупьяный прогоревший «:частник», заказывает гармонисту то «Интернационал», то фокстрот, то комаринского, то, наконец, популярные «Бублички». Когда дошла очередь до пресловутого куплета: «И в ночь ненастную меня несчастную, торговку частную, ты пожалей.» — пьяный требовал, чтобы гармонист пел его в иной вариации: «Меня несчастного, торговца частного.»

— Говорят тебе, торговца частного. Ну, какая я торговка? Доказывать тебе, что ли?.

— Бывший частник, — шепнул мне приятель.

— Разорили, жиды проклятые, — промолвил частник, когда замолкли последние звуки собранной гармони.

Промолвил и оглянулся.»

Источники этой злобы многочисленны. В Москве до 200 000 евреев, все пришлый элемент. А возьмите, говорил Лебедеву его приятель, телефонную книжку и посмотрите, сколько в ней Певзнеров, Левиных, Рабиновичей и прочих, как говорят советские антисемиты, гишпанских фамилий. Телефон — это свидетельство: или достатка, или хорошего служебного положения. Списки служащих наркоминдела, внешторга, ВСНХ, управлений трестов, пестрят еврейскими фамилиями. Конечно, евреи переполнили также и Соловецкие острова, сибирскую и другие ссылки и дома заключения, но этого население не видит. Как не видит оно вымирающих ремесленников — евреев белорусских и украинских местечек. Печать старательно замалчивает бедственное положение евреев в бывшей черте оседлости. Москвич понятия даже не имеет о том, что еврею вообще живется так же плохо, как и всем остальным.

В Ленинграде зоркий глаз Вл. Лебедева примечает другие «мелочи», бьющие по нервам русского обывателя: перекрещивание улиц именами покойных большевицких вождей еврейского происхождения.

«Урицкий, Володарский, Нахимсон. Три имени сопровождают вас в Петербурге повсюду. Они нагло лезут в глаза. Они назойливо звучат в ушах. Урицкий, Володарский, Нахимсон. Три ничтожества!

И надо же им было родиться евреями.

Вы на изумительнейшей площади города, перед Зимним дворцом, и площадь эта — площадь Урицкого.

Таврический дворец — какая страница истории! — дворец Урицкого.

Таврический сад — сад Урицкого.

Лигово — Урицкое.

Литейный проспект — проспект Володарского.

Шестая часть столицы — район Володарского!

Смоленское, за Александро-Невской Лаврой, — село Володарское.

Сергеево — Володарское.

Шлиссельбургское шоссе — проспект села Володарского. И неподалеку от Александро-Невской Лавры, у Невской заставы, бронзовый Володарский-оратор произносит речь. Здесь он был «убит социалистами революционерами».

Владимирский проспект — проспект Нахимсона. Владимирская площадь — площадь Нахимсона. И собор Владимирской Богоматери — собор Нахимсона, — так острят ленинградцы».

Теперь их имена только — «бациллтрегеры». Бациллтрегеры — носители бацилл бытового большевистского антисемитизма. Урицкий, Володарский, Нахимсон.

И все же собеседники Вл. Лебедева не верят в еврейские погромы при перемене политического строя России:

«— А громить не будут, Иван Яковлевич? — спросил я.

— Что вы, Семен Лукич, что вы. Мы и в царское время боролись против погрома и черной сотни. А кому же их теперь громить? И зачем? То все — прошлое.

— И я так думаю, Иван Яковлевич. Навеки прошлое».

1923 г.

Черная сотня

Еврейская печать, насколько я знаю, считает долгом относиться к большевикам с великой осторожностью. Их очень редко порицают; и даже когда порицают, то не во весь голос, а — как сказано в былине про Соловья Разбойника — в полсвиста. Причины тому разные: во-первых — корректное отношение советской власти к равноправию евреев; а также страх, что если большевики рассердятся, то выместят это на единомышленниках, или на родственниках, или на однофамильцах пишущего; а также некоторое уважение к партии, которая, как-никак, стоит за права трудовой бедноты.