Читаем Евпраксия полностью

Маркграф Генрих Штаденский расстался с юностью и переступил порог, за которым становятся мужчиной. На его лице прорезались суровые складки, поджались полные губы, в каштановых волосах блеснула ранняя серебряная нить. Но больше всего о переменах говорили глаза Генриха. Они потеряли тёплую голубизну, зрачки стали острыми и постоянно были в поисках добычи, как у рыси, которая вышла из логова на охоту за дичью. Он, потомок рода гордых графов Штаденских, которые шли прямой ветвью от Саксонского графского дома, давшего короля Генриха Птицелова, основателя династии, не мог простить обид и позора, нанесённых ему. Генрих Штаденский хорошо знал прошлое своих дедов и прадедов, гордился ими и до сих пор считал, что способен с честью носить имя Штаденов. Увы, он таки оступился, и теперь несмываемое пятно позора навсегда останется на нём, ежели он не смоет его кровью врага. И тем врагом был сам император Генрих IV, Рыжебородый Сатир, породивший неслыханное зло для всей Римско-Германской империи — орден николаитов с его сатанинским уставом. Обо всём этом Генрих Штаденский думал постоянно, и даже во сне к нему продолжали приходить кошмары из недавней яви.

Возвращение Евпраксии из монастыря не внесло в душевное состояние Генриха изменений. Он не почувствовал при виде невесты никакого всплеска радости, смотрел на неё печально и удивился лишь тому, как она повзрослела и похорошела. Ещё заметил, что и в её лице поубавилось весёлости. Спросил равнодушно:

   — Ты почему так неожиданно приехала и что значит этот крестьянский возок?

Княжна тоже не ощутила радости при встрече с женихом. Она отвыкла от него, и он показался ей чужим. А страдание на его лице и настороженность во взгляде подсказали ей, что и она для него стала чужой. Совсем не так они встречались, когда Евпраксия приезжала из Кведлинбурга на побывку.

Появившаяся на дворе графиня Гедвига тоже удивила княжну. Вид у неё был горестный, словно после недавних похорон кого-то из дорогих и близких ей людей.

   — Здравствуй, матушка. Какое несчастье вас постигло? — спросила Евпраксия и поклонилась Гедвиге.

   — Я вижу, что и тебя не миновала беда. Ты ведь сбежала из обители. Этот бедный возок и твой вид — всё говорит, что ты уходила тайком из Кведлинбурга.

   — Всё так и было, матушка. Но об этом потом. Нам бы умыться с дороги и поесть. Мы голодны.

   — Да, я сейчас распоряжусь, — сказала Гедвига и повела всех в замок.

Несколько дней Евпраксия и Генрих встречались лишь за полуденной и вечерней трапезой. Они спрашивали о здоровье друг друга, о каких-либо мелочах быта и о том, чем занимались. Генриху оказалось интересным узнать, как Евпраксия справилась с изучением латыни. И читает ли она немецкие книги. Княжна отвечала, что то и другое у неё занимает много времени, а чтение латинских и немецких хроник приносит ей удовольствие.

Наступила третья зима, как Евпраксия покинула родной Киев. И она сочла, что пора напомнить Генриху о том, зачем он привёз её в Германию. Сам он, как показалось Евпраксии, вовсе забыл о своём желании и долге перед нею. Однажды она сидела у камина в покое, который называли библиотекой, и читала поэму Вергилия «Энеида». И когда вошёл в залу Генрих и остановился неподалёку у окна, Евпраксия спросила без обиняков:

   — Дорогой жених, ты не забыл, с какой целью я провела два с половиной года в монастыре и какой долг ты должен исполнить?

Маркграф смутился. Он понимал, что Евпраксия права. Но и он не забыл своего долга. Больше того, не проходило дня и ночи, чтобы он не помнил о нём. Но что он мог поделать с собой, ежели над его существом довлел страх перед супружеством, порождённый минувшими испытаниями. Генрих отчётливо понимал, что, возложив на себя супружеский долг, он не сможет его выполнить. Сознание того убивало в нём всякие побуждения сказать невесте о том, что да, им пора идти под венец. Оставив без ответа вопрос Евпраксии, Генрих покинул библиотеку.

И неизвестно, сколько бы времени продолжалась эта неопределённость, если бы не приезд в Штаден княгини Оды. Увидев царящую в замке мёртвую зыбь, она всколыхнула её так, что жизнь в замке оживилась, а там и забурлила. Первой проснулась от спячки Гедвига, потому как Ода довела её до кипения своими горячими нападками.

   — Ты, сестрица, помни, что держишь в руках счастье своего сына. И давай-ка вдохнём в него жажду жизни. Ты видишь, что Евпраксия теперь словно истинная немка. Она готова под венец, как, думаю, готов и мой племянник.

Вечером того же дня, за трапезой княгиня Ода заявила:

   — Послезавтра я увожу вас всех в Гамбург, и там мы обвенчаем молодых. О, как я буду плясать на твоей свадьбе! — обнимая Генриха, сказала Ода. — У меня есть великолепные музыканты. И поверьте мне, что от их музыки даже столетние старцы запляшут! — Как показалось Оде, ей удалось убедить Генриха, что впереди всё будет у него хорошо. Надо только помнить об этом.

Вновь обрела свою весёлость и княжна. Тётушка убедила её, что всякие невзгоды в жизни можно преодолеть.