Читаем Евгений Шварц полностью

«Женя Шварц потянулся к литературе, – вспоминал об этом времени Николай Чуковский. – Он как-то сразу, с первых дней стал своим во всех тех петроградских литературных кружках, где вертелся и я. Не могу припомнить, кто меня с ним познакомил, где я его увидел в первый раз. Он сразу появился и у серапионов, и у Наппельбаумов, и в клубе Дома искусств. <…> В то время он был тощ и костляв, носил гимнастерку, обмотки и красноармейские башмаки. <…> Шварц стал часто бывать у меня. Жил я тогда еще с родителями, на Кирочной улице. Родителям моим Женя Шварц понравился, и отец мой взял его к себе в секретари. Не понравиться он не мог, – полный умного грустного юмора, добрый, начитанный, проникнутый подлинным уважением к литературе, очень скромный и деликатный»[51].

«Серапионовыми братьями», по названию одноименного сборника новелл Гофмана, называла себя группа молодых писателей, сложившаяся из кружка учеников Евгения Замятина и Виктора Шкловского. Они выступали против политики и идейности в искусстве и, в противовес принципам пролетарской литературы, подчеркивали свое безразличие к политичности автора, делая акцент на качестве произведения. Шварцу оказалась особенно близка эта группа, в которую входили Лев Лунц, Илья Груздев, Михаил Зощенко, Вениамин Каверин, Николай Никитин, Михаил Слонимский, Елизавета Полонская, Константин Федин, Николай Тихонов и Всеволод Иванов. Как вспоминал Шварц, на первом вечере «серапионов», на который он попал, он сначала вяло слушал Шкловского, не понимая его ключа и не веря в литературные стили и приемы. Но затем его настроение переменилось.

«Когда у кафедры появился длинный, тощий, большеротый, огромноглазый, растерянный, но вместе с тем как будто и владеющий собой Михаил Слонимский, я подумал: “Ну вот, сейчас начнется стилизация”, – рассказывал Шварц. – К моему удивлению, ничего даже приблизительно похожего не произошло. Слонимский читал современный рассказ, и я впервые смутно осознал, на какие чудеса способна художественная литература. Он описал один из плакатов, хорошо мне знакомых, и я вдруг почувствовал время. И подобие правильности стал приобретать мир, окружающий меня, едва попав в категорию искусства. Он показался познаваемым, в его хаосе почувствовалась правильность. Равнодушие исчезло. Возможно, это было не то, еще не то, но путь к тому, о чем я тосковал и чего не чувствовал на лекциях, путь к работе показался в тумане. Когда вышел небольшой, смуглый, хрупкий, миловидный не по выражению, вопреки суровому выражению лица, да и всего существа человек, я подумал: “Ну вот, теперь мы услышим нечто соответствующее атласным обоям, креслам, колоннам и вывеске ‘Серапионовы братья’”. И снова ошибся, был поражен, пришел уже окончательно в восторг, ободрился, запомнил рассказ “Рыбья самка” почти наизусть. Так впервые в жизни я и увидел Зощенко. Понравился мне и Всеволод Иванов, но меньше. Что-то нарочитое и чудаческое почудилось мне в его очках, скуластом лице, обмотках. Он бы мне и вовсе не понравился, но уж очень горячо встретила его аудитория, и соседи говорили о нем как о самом талантливом. Остальных помню смутно».

На том вечере Шварц почувствовал, что под именем «Серапионовых братьев» объединились мало похожие друг на друга писатели и люди. Но общее ощущение талантливости и новизны оправдывало их объединение. Они часто собирались в комнате у Слонимского, чтобы прочесть и обсудить свои произведения. Как вспоминал Владислав Ходасевич, у Слонимского была постоянная толчея, «происходили закрытые чтения, на которые в крошечную комнату набивалось человек по двадцать народу: сидели на стульях, на маленьком диване, человек шесть – на кровати хозяина, прочие на полу. От курева нельзя было продохнуть»[52]. Шварц был завсегдатаем таких собраний, а впоследствии вместе с Зощенко и Лунцем сочинял пьесы и сценарии для кино «местного значения», показываемого в Доме искусств на близкие и понятные для его посетителей сюжеты.

«Мы-то считали, что он неизбежно станет писателем, – вспоминал Слонимский о Шварце как бы от лица всех «серапионов». – Не сегодня – так завтра, не завтра – так послезавтра. Уж очень этот молодой, темпераментный актер, нервный, подвижной, порывистый, всё примечал своими умными, живыми глазами, схватывал и сразу же выставлял в остром слове черты, отличавшие не только каждого из нас, но и менее связанных с ним людей, умел ответить не только на сказанное, но улавливал и чуть проскользнувший намек на скрытые, затушеванные мысли и чувства».