Если только акт миропомазания был, действительно, воспринят еще первоначальной ритуальной мистерией о жизни, смерти и воскресении богочеловека, то изображение этого акта могло подвергнуться тому же варьированию, что и евангельский рассказ об этом акте. В одной общине акт миропомазания мог изображаться очень сухо и бледно, как голый ритуальный акт, в другой — инсценировка этого акта могла носить более патетический и эмоциональный характер, причем ассоциация близкой смерти спасителя с самим актом помазания могла вызывать обильные слезы у женщин древнего Востока, горестный плач которых был неотъемлемым элементом всякого древнего культа, в котором центральной фигурой был страждущий богочеловек. Таким же путем могла возникнуть и идея помазания, «приготовляющего Иисуса к погребению». Затем самая манера слезоточивого поклонения в некоторых общинах могла побудить к замене помазания головы спасителя помазанием ног спасителя и омовением их слезами. Совершенно непринужденно могло выплыть в какой-нибудь позднейшей стадии этого мифа и представление о «некоей женщине», как о грешнице[68]. Сотни «языческих» мифов с их вариантами возникли именно таким путем, а ведь христизм является ничем иным, как выросшим на почве иудаизма новоязычеством (неопаганизмом).

XVIII. Езда на ослице и на осленке.

Как выше было уже указано, исследователи очень долго держались того мнения, что эта деталь о путешествии Иисуса в Иерусалим верхом «на ослице и молодом осле, сыне подъяремной», основаны на неправильном употреблении слов, при чем здесь неправильно переведено, якобы, тавтологическое еврейское выражение «об осле, сыне подъярёмного осла». Так, мол, написано и у Захарии (IX, 9). Однако, и при таком истолковании рассматриваемое нами место евангелия остается весьма загадочным. Что же оно, так или иначе, должно было означать в действительности?

Истолкование этого места, как свойственной[69] еврейскому языку тавтологии, без указания на существование подобной своеобразной тавтологии в каком-нибудь другом месте ветхого завета, является приемом совершенно произвольным. Евангельский рассказ является мифом, независимо от того количества ослов, которое в нем упоминается. Согласно этому рассказу проповедник Иисус с триумфом въезжает в Иерусалим. «Множество народа» приветствует его кликами: «Осанна сыну Давидову!» и устилает ему путь своими одеждами и пальмовыми ветвями. Ни одна деталь этого рассказа не может быть признана историчной. У Марка (XI) и Луки (XIX, 30) говорится уже не о двух ослах, а только об одном молодом осле, «на которого никто из людей никогда не садился» — деталь тоже явно мифического происхождения. При этом мессия обнаруживает свое ясновидение, когда он говорит своим ученикам, что собственник молодого осла беспрекословно отдаст осленка, услышав слова: «Он надобен господу». В 4-м евангелии тоже говорится об одном осленке.

Почему же эта странная деталь о езде Иисуса сразу на двух ослах, опущенная тремя евангелиями, все же осталась сохраненной у Матфея?

Разрешение этой загадки не в том, что мы признаем эту деталь из Матфея воспроизведением темного выражения из Захарии, а в том, что мы и упоминание Захарии о двух ослах истолкуем, как деталь чисто мифического характера. По всей вероятности, Захария воспроизвел фразу из пророчества Иакова относительно Иуды. У Захарии ослица и молодой осел упомянуты во второй части его книги, однако, консервативные критики относят это место из Захарии к очень древнему периоду. Как бы там, однако, ни было, фраза Захарии совершенно отчетливо показывает, что в еврейских кругах был воспринят вавилонский зодиакальный символ, который впоследствии оказался вплетенным и в миф о Дионисе.

До нас дошел рассказ, согласно которого Дионис, одержимый бешенством, странствует с места на место, но затем встречает на своем пути двух ослов, на которых он переправляется через необозримое болото или через широкую реку. После этого он добирается, наконец, до храма в Додоне, где к нему снова возвращается разум, отнятый у него жестокой Герой. Из благодарности к своим спасителям-ослам Дионис превращает их в созвездие. Этот рассказ является, очевидно, мифом, призванным объяснить простой факт, что созвездие Рака символизировалось у греков двумя ослами. Эти два осла позаимствованы из вавилонской астрологии, где созвездие Рака символизировалось ослом и осленком. Возможно, что миф возник, как истолкование какого-нибудь художественного произведения, изображавшего Диониса едущим на двух ослах.