— Конечно, свое объяснение у него было, каковое еще больше сгущало тучи над головой Эллингтона. Нет, Ламберн был в своем роде гений. Ладно, дело закончено, Ламберн мертв. Давайте забудем это происшествие, Ривелл. Нельзя слишком много думать о подобных вещах… — Гатри зевнул. — По крайней мере, убийства в Оукингтоне послужили причиной нашего знакомства. Почему бы нам не встретиться еще раз когда-нибудь?

— Надеюсь, так и будет, — вежливо отвечал Ривелл.

Они говорили о пустяках до самой станции Кингс-Кросс, а потом, сойдя с перрона, пожали руки и тепло попрощались.

Через четыре часа Ривелл снова вернулся в Оукингтон.

Глава IX

Версии не исчезают

Колин Ривелл был рад своему возвращению. Он это сразу понял, выйдя на перрон станции в Оукингтоне. Ну что ж, убиты двое юношей. Их убийца покончил с собой. И все равно Ривелл ощущал странное чувство причастности к этой темной истории, и интерес к подробностям был ничуть не меньше, чем раньше. Дело закрыто — а тем не менее он по-прежнему жаждал в нем разобраться. Ведь кое-что ему так и не удалось понять до конца…

Тем вечером директор заговорил с Колином о том ужасном уроне, какой нанесла эта история репутации школы. Ривелл от души ему сочувствовал. Директор, как всегда, сумел вызвать у Ривелла необъяснимое восхищение.

— Да, это было настоящим кошмаром, — сказал Ривелл. — Но сейчас, слава Богу, все закончилось, и люди скоро обо всем позабудут.

— Нет, имен и названий они не забудут! — возразил Роузвер. — И через много лет после моей смерти они все еще будут вспоминать: «Ах, Оукингтон? Эта та школа, где убили двух братьев?» Вам так не кажется?

Да, Ривелл и сам был склонен так думать. За время своего краткого визита в Лондон он успел осознать, как сильно подействовала оукингтонская трагедия на массы людей. Он испытал своего рода шок, увидев заголовки со словом «Оукингтон» на первой полосе доброй половины лондонских газет. Даже его домохозяйка успела сообщить ему парочку леденящих кровь легенд, которыми ее одарили соседи в обмен на свежие сплетни.

Ривелл думал об этом, пока Роузвер говорил. Ритмичные фразы плавно сменяли одна другую; величавая речь походила на чтение книги, но звучала отнюдь не монотонно.

— Ривелл, мы давно живем тут как в осаде. Мы претерпели столько трагичного и подлого, сколько не смогло бы вынести ни одно людское сообщество без ущерба для собственной нравственности. Отношения между педагогами стали до предела натянутыми, да и как может быть иначе, если люди вынуждены были смотреть друг на друга с недоверием, подозревая друг в друге убийцу? Дисциплина, дух элитарной школы уже практически не существуют! Прискорбное положение, прискорбное… Но теперь, когда худшее позади, мы должны взяться за восстановление утраченного. Поскольку последняя трагедия вообще не получила достаточно внятного объяснения со стороны властей, необходимо поставить все точки над «i» и помочь людям быстрее все забыть. Пока вы сегодня ездили в Лондон, я дал интервью нескольким журналистам.

— Вот как? Наверно, они были очень довольны.

— О да! Я сделал краткое заявление, оно наверняка появится завтра в газетах. Вполне непредвзятое мое суждение, и не столь важно, соответствует оно действительности или нет. Впрочем, есть много доводов в мою пользу. Когда сталкиваешься с обилием версий, поневоле приходится выбирать наименее спорную, не правда ли?

— Конечно, — кивнул Ривелл.

На следующее утро Колин Ривелл, подобно миллионам британцев, смог ознакомиться в газете с «первым конкретным интервью, которое дал директор школы в Оукингтоне». Было забавно узнать, что «доктор Роузвер — высокий элегантный мужчина с очаровательной улыбкой и большим самообладанием, радушно встретивший корреспондента и первым делом извинившийся за то, что не мог дать интервью раньше. „Мне казалось, что, пока дело не закончено, лучше не обсуждать его в печати. Сейчас обстоятельства изменились, и я рад, что имею наконец возможность сделать заявление по поводу всего случившегося“».