Аня ждет, пока пройдут все девочки. Идет последней, хотя, какой бы ты ни пошла, все равно все заметят, что тебя сразу отпустили, потому что смотреть не надо (вообще-то смотреть должны были в любом случае, но врач спешила и на таких, как Аня, махала рукой, черкала что-то общее в карте и звала следующую: «Нечего смотреть. Подрастешь – тогда»).

Изгорбившись под чувством неотвратимо приближающегося позора, Аня зашла в кабинет. Кабинет был крошечный, не больше тесной кухни в хрущевке. Потолочные лампы светили на каком-то последнем издыхании, так что врач дополнительно жгла еще настольную лампу, чтобы разобраться в своих бумажках. Она сидела прямо у входа, а за ней стояло гинекологическое кресло, в котором Аня видела чудовище Франкенштейна за секунду до того, как оно оживет и отправится творить злодеяния. Было какое-то смутное ощущение, что изначально это кресло было еще ничего, но потом его обтянули коричневым дерматином, как будто снятым со входной двери, и приделали к нему подколенники из железа, ледяные и страшные. Это убило в кресле последние романтические порывы, и оно окончательно перешло на сторону зла.

Была между врачом и креслом еще ширма, но она удивительным образом ничего не закрывала, потому что была прижата почти к стене, чтобы не загораживать врачу хиленький свет из окна. Окно находилось в самом конце кабинета, сразу за креслом, и так как это было окно на первом этаже, стекла у него были простодушно замазаны белой краской до самой форточки, намекая на конфиденциальность.

– Фамилия? – не тратя время на приветствия, спросила врач.

– Тарасова, – выдохнула Аня.

– Жалобы? – Врач продолжила общаться существительными, выискивая Анину карточку среди других.

– Никаких, – покачала головой Аня.

– Месячные по расписанию?

Аня представила сначала расписание поездов, потом расписание уроков, но расписание месячных ей представить не удалось.

– Ну, раз в месяц, как у всех, – вымучила из себя Аня.

– Если бы у всех, я бы тут не работала, – тяжело вздохнула гинеколог и продолжила наступление: – Половой жизнью живешь?

Странно, что внутри обычной жизни скрывается еще половая и ее тоже нужно как-то жить. «Прямо какая-то матрешка жизней», – подумала Аня и честно ответила:

– Нет, половой не живу, живу обычной.

Врач хмыкнула и посмотрела на Аню поверх узеньких очков. Это была предпенсионного возраста женщина, которая старалась быть больше «пред», чем «пенсионной». Ее старания бросались в глаза: ярко-фиолетовая помада, громадные золотые серьги, оттягивающие мочки ушей, и даже халат у нее был с декольте, а само слово «декольте» шло ей больше, чем любой другой женщине, которую когда-либо видела Аня.

– Вот и молодец, Тарасова, – неожиданно похвалила Аню гинеколог. – Ничего в этой половой жизни такого нет, чтобы заниматься ей в вашем возрасте. Залетят в шестнадцать, прибегут аборт делать, а потом, когда надо, уже не могут забеременеть. Рыдают крокодильими слезами. Знаешь, сколько я такого кино насмотрелась за двадцать лет? А другие, замужние, ходят-лечатся годами от ЗППП, что откуда взялось – непонятно. Я им говорю, муж у вас гуляет, они мне: Алевтина Федоровна, не может такого быть, а потом именно так и оказывается! И тоже рыдают. А оно того вообще стоит? Это вам в сериалах показывают все шиворот-навыворот. Такая страсть, сякая страсть. А до дела дойдет, и смешно, и жалко, господи прости, – Алевтина Федоровна возвела глаза к небу, которое преграждал потолок. – Так что, Тарасова, иди-ка ты с богом, все у тебя будет получше некоторых.

Аня поняла, что под «некоторыми» гинеколог имела в виду в первую очередь себя, а может быть, только себя и имела. От этого стало грустно, но не настолько, чтобы забыть собственную печаль: выйти от гинеколога в семнадцать лет без осмотра. Выйти посмешищем, что тебя такую никто не хочет. А что ты никого не хочешь – это не в счет, об этом не спрашивают. Да и какая разница, чего ты там не хочешь. Хотеть должны тебя, всякие должны, любые, чужие, соседские, свои в доску, едва знакомые, иначе стыдно. Так стыдно, что все же просишь Алевтину Федоровну сквозь ком в горле: «Можно я у вас тут еще пять минуток посижу?» И вот от этого: разрешит или нет, кажется, зависит вся твоя жизнь.

<p>Глава 14</p><p>Кажется, я уеду</p>