— Чего я, домов не видал, что ли? — недовольно проворчал он и остался в номере.

Он сидел один и грустно смотрел на заставленный чемоданами и тюками пол, его одолевали грустные мысли о будущем. Кто-то постучал в дверь, и в комнату вошел мужчина:

— Прошу прощения, я не помешаю?

Миша узнал в нем одного из группы американцев, которых видел в холле:

— Помешать не помешаете, я тут один. Только не знаю, чем могу служить?

— Так я просто поздороваться пришел, может чем помогу. Я ваш сосед, живу в этом отеле, зовут меня Берл, Борис.

— А по отчеству-то вас как?

— А знаете, в Америке отчеств нет. Мы просто по имени друг друга зовем.

— Безотцовщина какая-то… И давно это вы здесь живете?

— Уже почти тридцать лет.

— Это мне даже становится интересно, что-то я не слыхал, чтобы тридцать лет назад была эмиграция.

— Так я ж не эмигрировал, я сразу после войны, в 1945 году, прямо из русских партизан подался в лагерь для перемещенных лиц, а потом уже попал в Америку.

— Послушайте, а вы все это не врете? — перебил его Миша.

— А зачем врать? Я сюда приехал, чтобы избежать русского антисемитизма. Я вам так скажу: если есть на земле рай для евреев, так это здесь — в Америке.

— Рай, говорите. Что-то не верится… Ну вы мне рассказали свою историю, я вам тоже расскажу. Приехали мы всей семьей, что называется, открывать Америку. Так?

— Так — так, — улыбнулся гость.

— Так вот я вам скажу: не то чтобы у нас в Одессе мы так уж любили эту Америку. Да мы и не знали ее совсем. А что, в Одессе нам было плохо? Ну, может быть, не так уж и хорошо, но зато у меня все было: квартира, работа, родные — я знаю… И вот мы все бросили и кинулись «за всеми».

— Здесь у всех есть возможности, — улыбнулся Берл.

— У меня здесь старший брат, Марк, он раньше приехал. В Одессе он был картежник — то выиграет, то проиграет, то меховую шубу жене купит, то из дома мебель вывозят. А здесь как-то успел разбогатеть. Как — черт его знает.

— Вот видите, значит, он нашел свои возможности.

— Это-то мне и странно… Зато теперь мы называемся «беженцы». Отчего мы, спрашивается, побежали? Гнались за нами? И мне назначили пособие, велфером называется, по бедности. Что ж, я бедняком стал? Прожил больше пятидесяти, спину горбил, а в Америке по бедности получаю. А другие заделались капиталистами, как мой брат Марк. Он мне пятьсот долларов новенькими бумажками дал, на обзаведенье.

— Вот видите, это Америка. Помалу — помалу и у вас все будет.

— Что будет? Я попросился работать по снабжению, а они мне: для снабжения ты в Америке не годишься. А мой брат Марк предложил мне быть официантом в его ресторане. Чаевые, говорит, будешь хорошие получать. У него ресторан, а я чтобы был официантом. А, каково? Он говорит: «Это тебе не Одесса, английскому надо учиться». Стар я, чтобы учиться — мозги уже не те. Еле выучил, как благодарить, — и Миша напряженно выговорил: — Сенька бери мяч.

Берл вежливо улыбнулся:

— Это не так произносится, надо говорить thank you very much.

— А по мне легче запомнить «сенька бери мяч». На Брайтоне все по — русски говорят, вокруг одни одесситы, на каждом шагу со знакомыми раскланиваешься.

— Да, Брайтон называют Маленькой Одессой. Но это не настоящая Америка.

22. Полное непонимание

Американцы привыкли считать свое благополучие a growing pie, «растущим пирогом», их излюбленный девиз: we believe in future («мы верим в будущее»). Все стремились к «американской мечте»: иметь свой дом и автомобили для каждого члена семьи. При наличии дешевой недвижимости и дешевом бензине автомобили и дома становились все более доступными. Телевидение, пресса, радио забивали головы жителей рекламой. Впервые были введены пластиковые кредитные карточки и можно было всё покупать в кредит. Люди заполняли дома нужными и ненужными вещами, дорогой электроникой, и покупали, покупали, покупали.

Ничего этого русские эмигранты пока не знали, их только поражало изобилие, особенно в громадном Нью — Йорке. Зачастую это приводило к раздражению и отрицанию — отрицать всегда проще, чем попробовать понять. Они говорили:

— У этих американцев от хорошей жизни мозги какие-то свихнутые. Попробовали бы они пожить, как жили мы, поняли бы почем фунт лиха.

По вечерам, после бесконечного хождения по официальным учреждениям и оформления бумаг, эмигранты собирались в холле гостиницы или стояли группами у входа. Они нещадно курили и обсуждали события дня, обменивались наблюдениями и впечатлениями, горячо спорили.

— Безобразие, сколько надо заполнять разных бумаг! В Америке бюрократизм хуже, чем в Советском Союзе.

Чиновники государственных ведомств были вежливы и работали быстро, но языковой барьер вызывал задержки. Некоторые эмигранты почему-то решили, что те скрывают от них свое знание русского:

— Да знают они русский, знают, только не хотят разговаривать с нами по — нашему.