Читаем Это Америка полностью

К ним тут же подбегали возмущенные братья и кричали на сестру:

— Что ты такое говоришь?! Это не по нашим законам. Доктор, не слушайте ее.

Они спорили между собой, наконец сестра настояла:

— Тогда зовите раввина, и пусть он решит.

Утром послали за раввином Шнеерсоном. Пришли старшие врачи, все расступились перед почтенным стариком. Сыновья кинулись к нему:

— Ребе, скажите, что делать с нашей мамой?

Он подошел к больной, внимательно посмотрел, все понял, помолился и медленно произнес:

— Бог сказал, что вашей маме можно разрешить умереть.

Старшие доктора облегченно выдохнули и велели Лиле отключить аппараты.

* * *

Изредка хасиды приводили на обрезание детей эмигрантов из России и даже их отцов. Операцию делал хирург стерильными инструментами, но рядом стоял мохел с традиционным ножом и делал вид, что это он производит обрезание — обманывал Бога. Однажды Лиля увидела в этой толпе знакомых — парикмахера Леву Цукерштока с семилетним сыном. Рядом стояла Рахиль — мать мальчика. Он испуганно дрожал и хныкал:

— Боюсь… боюсь… не хочу… не надо…

Мать успокаивала его, а отец обсуждал что-то с хасидами. Лиля подошла. Рахиль кинулась к ней:

— Ой, здравствуйте. Как я рада, что вы тут. Я очень волнуюсь. Объясните нашему мальчику, что ему не будет больно.

Подошел резидент — израильтянин, который собирался делать обрезание, сказал мальчику:

— Не волнуйся, мы тебя не обидим. Я сделаю так, что ты ничего не почувствуешь.

Все-таки мальчик хныкал и вскрикнул, когда хирург сделал обезболивающий укол. После операции, с повязкой между ног, он все плакал, обращаясь к родителям:

— Я был такой хороший! Что вы со мной сделали?..

Рахиль стояла рядом и тоже плакала. Лиля спросила ее:

— Зачем вам это надо?

— Да это все Левка. Не знаю почему, но он вдруг прикипел к религии, ходит в синагогу, дочку отдал в еврейскую школу какую-то, она теперь требует, чтобы мы по субботам зажигали свечи и молились. Сына вот уговорил согласиться на обрезание.

— А как ваша старшая, Рая?

— Ой не спрашивайте, она все ходит в синагогу для этих самых, для геев.

* * *

Широкую американскую улыбку знают по всем миру. Но вскоре после начала работы Лиля заметила, что вокруг было мало улыбающихся лиц, чаще всего она видела недоверие и настороженность. Да и самой Лиле тоже приходилось быть настороже, приятельские контакты в таких условиях оказывались почти невозможными. От этого работать было еще тяжелей.

Госпиталь пестрел национальным составом, доминировали врачи из Индии, со смуглыми и черными лицами, некоторые в тюрбанах — сикхи. Они выдавались высоким образованием и способностями. Внешне вежливые и тихие, некоторые из них были чрезвычайно хитрыми и жадными. И они ревниво следили, чтобы индийцы были первыми во всем, чтобы их хвалили. Некоторые из них становились потом известными специалистами, индийские фамилии встречались в американской медицине довольно часто.

Вторая большая группа были гаитяне, из бедной островной страны Гаити. Они составляли единую сплоченную массу напористых рвачей, почти разбойников, во главе с доктором Мюнзаком, слабым хирургом. Гаитяне отличались примитивностью во всем — особенность их страны[90]. В лечебном искусстве они были ниже других. Удерживаться в госпитале и зарабатывать им помогала сплоченность гаитянской мафии. Стоило пациенту попасть к доктору — гаитянину, как он тут же передавал его на консультацию другому гаитянину, и так шло по цепочке от одного к другому — все для заработка. Они делали ненужные операции даже чаще, чем индийцы.

Третья заметная группа была филиппинцы — среди них было много женщин. В культурном отношении они представляли собой как бы мармеладную подошву на кожаных туфлях: выглядит почти как настоящая и на вкус сладкая, а ходить на ней нельзя — ненадежная и распадается. Такими были многие из них. Диковатые по натуре, в госпитале они враждовали между собой. С индийской и гаитянской группами они соревноваться не могли и боялись их, те их притесняли.

В госпитале, обслуживающем фактически черное гетто, было спрессовано слишком много национальностей, все резиденты были людьми иного менталитета, и это сквозило в их поведении. А американцы и вообще белые были малочисленны и незаметны.

Для старшего состава врачей госпиталь был неплохой кормушкой, за операции они получали довольно много, особенно хорошо зарабатывали на стариках, за которых платила Medicare. Они периодически делали ненужные операции умирающим старикам, которые сами уже ничего не сознавали, а родные о них не заботились. Старики не только не поправлялись, но вскоре умирали. Однако страховка оплачивала хирургам сделанные операции. Лиля впервые услышала официально принятое определение unnecessary surgery — необязательная хирургия. Ее поразило, что делалось это не по ошибке, а просто из жадности.

* * *