Читаем «Если», 2005 № 08 полностью

Бормоча, Владик перелистывал том, рассматривал картинки и то и дело поглядывал на Хезу, сравнивая.

— Да кто ж ты такая-то? Броненосцы у нас вроде не водятся. Да и морда у тебя другая… Нет, я, главное, говорю: «Куда я ее дену, я ж в понедельник на сборы уезжаю!». А он: «Не возьмешь, выпущу в скверике». Урод моральный. Я говорю: «Отвези обратно», а он: «Я на дачу только через неделю…».

Владик отложил просмотренный том в сторону, рядом с клеткой, и взял в руки следующий.

— Здрас-сте! А это здесь откуда?

Он раскрыл книгу. Это был вовсе не справочник, а кляссер с монетами. Формат такой же, вот он нечаянно и прихватил его. Таких альбомов у него было пять, и в них помещалась пусть и не самая обширная в мире, но горячо любимая коллекция, сжиравшая почти половину его заработка. Владик открыл кляссер и полюбовался на стройные ряды монет, пробормотав: «Там царь Кощей над златом чахнет…».

Впрочем, злата тут нет. Зато Русью пахнет отчетливо. Это был советский раздел коллекции. Монетки наполовину высовывались из прозрачных кармашков; Владик потрогал одну из них и улыбнулся. Десять копеек 1946 года, в гербе которой вместо одиннадцати лент — семь. Ох, и досталось же кому-то за этот брак. Учитывая политическую ситуацию того времени, можно почти уверенно сказать, что этот кто-то был расстрелян… Владику десярик обошелся в триста пятьдесят баксов.

— Вот так-то, Хеза, — сказал он. — Была бы денежка правильная, красная цена ей — сто рублей. А такая, с дефектом — нумизматическая редкость! Или вот, — он осторожно вынул другую. — Видишь? Рубль сувенирный, посвященный великому композитору Прокофьеву. Делали форму, чеканили — на века. И ухитрились, бараны, перепутать даты жизни. Он умер в пятьдесят третьем, а тут, видишь, пятьдесят второй… В результате — вынь да положь четыреста зеленых. Пока эта у меня — самая дорогая…

Владик вставил рубль обратно в кармашек и положил раскрытый кляссер на уже просмотренный том Брема.

— Вот и ты у нас — зоологическая редкость. То ли ёж-мутант, то ли гибрид жабы и черепахи… — Владик усмехнулся. — Главное, я и правда не знаю, куда тебя деть, пока буду на этих треклятых сборах. На соседнюю кафедру — к зоологам?… И не жрешь ты ничего… А как мне не хочется на эти сборы, знала бы ты! Что я — мальчик: с автоматиком по плацу бегать… И на день рождения не попадаю. А что делать?

Внезапно Хеза чуть приоткрыла свой безгубый щелевидный рот, и из него со скоростью смазанной маслом молнии выскочил длинный-предлинный язык. Он коснулся «Прокофьева», тут же втянулся обратно, и монетка исчезла во рту Хезы. Та прикрыла глаза, откровенно сглотнула, и ее странная мордочка на миг приняла мечтательно-счастливое выражение. Затем глаза открылись, и Хеза стала такой же, как была.

— Эй-эй! — закричал Владик, вскакивая. — Ты чего?! Ну-ка положи на место!

Но он прекрасно понимал, что крики его бесполезны. Это, во-первых. А во-вторых, Хеза сейчас увеличила собственную ценность с нуля до четырех сотен баксов, и судьба ему ковыряться в ее помёте. Так что какие сборы?!

— Только не надо мне говорить, что ты питаешься железом! — сердито сказал Владик, поспешно закрывая и убирая кляссер на полку — от греха подальше.

Ему приснился неприятный сон. Как будто он (не он нынешний, а он — испуганный мальчик) живет с мамой в доме у каких-то очень несимпатичных людей. Это толстая супружеская пара с ехидной дочерью одного с ним возраста, и самое противное в них то, что они недолюбливают его рыжего, полосатого кота, которого сам он обожает.

Однажды кот исчез. Его нет уже несколько дней. И вдруг Владик замечает, что вся хозяйская семейка, победно на них с мамой поглядывая, щеголяет в рыжих, полосатых штанишках. Возмущению Влади-ка нет предела, и он решает отомстить. Хотя бы подлой девчонке. Как-то вечером он подпиливает перекладину у стоящих в саду качелей и зовет туда ее. Качели ломаются как раз в тот момент, когда они взлетели к самому небу. Девчонка разбивается, а он отшибает себе ноги, но, боясь наказания, ковыляет из сада прочь.

И вот он бредет по ночному городу. Он не знает, куда идти, ноги ноют, ему страшно, одиноко, и он остро ощущает приближающуюся беду. В очередной раз он сворачивает за угол и останавливается как вкопанный, не в силах двинуться дальше. Он не сразу понимает, что его так напугало, но потом, чуть повернув голову вправо, видит чьи-то глаза. Они пристально смотрят на него из подвального окна ближайшего дома.

Владик чувствует, как мурашки волной прокатываются по его телу от затылка до щиколоток. Дыхание задерживается: серый, заполненный ночными тенями воздух становится плотным, почти твердым. Дышать им нельзя. Как бы ему этого ни хотелось, но он не может сделать ни единого движения вперед или назад. И он задыхается, задыхается!..

Сделав усилие, Владик все-таки втянул в себя глоток воздуха. Вдох получился хриплый, сдавленный, и он проснулся от этого звука. И почувствовал неизъяснимое блаженство от осознания того, что все это было только сном. Он открыл глаза… И чуть было не закричал: из темноты на него смотрели два больших желтых глаза.