Читаем «Если», 2004 № 11 полностью

– Феодал и хуторяне – симбионты, а симбиоз по определению взаимовыгоден. Предложите иную форму общественных отношений – демократическую республику, монархию, анархию, олигархическую власть, коммунистическую утопию в духе Томаса Мора, да что угодно, – и я, надеюсь, смогу показать вам всю ее ущербность в сравнении с феодальной раздробленностью. Игорь, друг мой! Социальные отношения определяются, во-первых, внешними обстоятельствами, а во-вторых, человеческой природой, что, пожалуй, важнее. Разве вы не видите, что изобретаете велосипед? Иные формы отношений наверняка были перепробованы в минувшие века и отброшены как неэффективные или просто гибельные. История располагает временем. Теперь достигнут оптимум. Кто же, находясь в здравом уме, захочет ломать прочное здание? Что лучшего он может предложить? Кстати, напомню вам вашу же гипотезу: этот чужак-пришелец вполне может оказаться не близоруким, а попросту сумасшедшим. Почему бы нет? Теперь я вижу, что вы, возможно, правы. Попав сюда внезапно, с бухты-барахты и осознав невозможность вернуться, совсем нетрудно потерять рассудок. Разве нет?

Фома снова покивал. Насчет сумасшедших Георгий Сергеевич был прав. Человеческая психика – не титановый сплав, не легированная сталь и не кевлар. У многих «тихо шифером шурша, крыша едет не спеша», а иные торопятся свихнуться так быстро, как будто рекорд ставят, и умудряются потерять всякую управляемость буквально в считанные дни, если не часы. Такой псих не усидит в оазисе, рано или поздно побредет в никуда – и, понятное дело, не вернется.

Если, с одной стороны, ты не в силах всю – ВСЮ! – оставшуюся жизнь рыхлить поле с целью продления своего существования, а с другой стороны, лишен качеств, необходимых феодалу, – тогда да. Тогда только и остается, что сойти с ума.

Фома не любил вспоминать, как сам едва не свихнулся поначалу. И наверняка со временем впал бы в безумие, если бы Нсуэ не увидел в нем коллегу и возможного преемника. Само собой, бушмен думал главным образом о том, чтобы облегчить себе жизнь, обзаведясь толковым помощником, при том, что собираемого оброка худо-бедно хватало на двоих. Если бы не хватало…

Впрочем, какая разница, о чем он там думал; главное – спас и выучил.

– Как-нибудь я свожу вас в одну лощину, – мрачно пообещал Фома. – Место как место, ничего особенного. Голый камень. Ни кустика. Даже ловушек не очень много. Но там я нашел с десяток скелетов. Человеческих. В двух черепах дырки – людям стреляли в затылок. У остальных рассечены шейные позвонки. Их ставили на колени и рубили головы.

Георгий Сергеевич всплеснул руками:

– Ну вот! Это ли не наглядное доказательство того, что и так очевидно: в давние архаичные времена шел социальный поиск, а разве он когда-нибудь обходится без крови?

– Не доказательство, – отрезал Фома. – Насчет давних времен – никакое не доказательство. Кости были сравнительно свежие… Пожалуйста, повремените с возражениями! Я, как и вы, не могильщик и не могу сказать, сколько лет продержится покойник. Я также не археолог, и у меня нет аппаратуры для радиоуглеродного анализа. Кроме того, не исключено, что период полураспада элементов здесь определяется прихотью Плоскости. Я просто не успел вам сказать, что внутри одного из черепов я нашел сплющенную пулю. Кажется, револьверную. Полуоболочечную, с мягкой головкой.

– Вижу, куда вы клоните, – улыбнулся Георгий Сергеевич. – Игорь, друг мой! Но разве револьвер и патроны к нему не могли оказаться настоящими, с Земли, а не эфемерными?

– Так я поначалу и подумал. Но на всякий случай вытряс эту пулю из черепа и взял с собой. Долго хранил. В тряпочке. А в один прекрасный день пуля рассыпалась в пыль. Вот так-то. Она была эфемерной.

Теперь настало время кивать Георгию Сергеевичу:

– Понятно… Гм… Как вы думаете, сколько примерно лет назад могла состояться эта… расправа? Хотя, знаете ли, годы здесь понятие относительное, лично я во времени слабо ориентируюсь…

– Не беспокойтесь, я ориентируюсь, – ответил Фома. – Эфемерный предмет с массой револьверного патрона, по идее, должен существовать лет пятнадцать-двадцать. Вот вам и «архаичные времена».

Ему очень не хотелось огорчать Георгия Сергеевича. Впрочем, напросился – получи. Прекраснодушная вера в светлый разум еще никого до добра не доводила. Ишь ты – оптимум ему достигнут! На века! А ведь сам только что говорил: человек, мол, так устроен… Можно ли не знать, как устроен человек? Предполагай худшее – и не ошибешься.

О том, что он сам много раз опрометчиво предполагал лучшее, Фома старался не вспоминать. В споре с идеалистом скептик всегда на коне и может снисходительно похлопать оппонента по плечу с высоты конского крупа.

– Давайте пить чай, – сказал Георгий Сергеевич.

Какое-то время они пили чай и ели оладьи. Фома старался не слишком налегать на еду – в конце концов, он-то легко подзаправится у любого хуторянина, чего никак не мог Георгий Сергеевич.