— Не думайте, будто вы мне понравились, о'кей? Я не пытаюсь вас соблазнить, вы меня даже не привлекаете. Я бы предпочла, чтобы это был кто-то другой, духовно более свободный. Японец сумел бы понять. Но жребий пал на вас. И вы поможете мне связаться с ним. Вы мне поможете, мы разойдемся и больше не увидимся. Никогда. Простите, но мне это не подвластно. Это — судьба.

Я пытался устроить мозговой штурм и придумать стратегию выхода, однако не собрал и отряда на прорыв. Придется подыгрывать, решил я. Буду заупокойно стонать и говорить голосом Ночного Портье, если такова цена. Скажу, что в параллельном астрале жизнь прекрасна, пусть не горюет. Предоставлю Сэцуко все, что ей требуется, потому что — к добру или худу — такой уж я тип человека. Но должен признаться: мне гораздо больше нравилась та, другая Сэцуко — печальная, одинокая женщина у пруда.

Я перекатился на спину, даже сквозь рубашку ощущая холодную обивку футона. Велено сосредоточиться, очистить сознание. Всем известно: либо сосредотачиваться, либо очищать сознание, но Сэцуко хотела и то и другое одновременно, а музыку заказывала она. Встав на колени возле меня, она зажгла благовония. Ей бы еще напялить халат и завести песнопение, но пока что она просто сидела рядом с серьезным видом.

Значит, Ёси умер здесь. Я представил себе, как он вытянулся на спине, в точности как я сейчас. Он глядел в зеркало над головой, как и я, и глаза его понемногу закрывались — героин растворялся в крови, Ёси засыпал.

— Надо закрыть глаза, — напомнила Сецуку. Я повиновался.

Последнее, что он увидел, — себя самого.

Отличное начало для статьи, если я прекращу беготню по Токио и засяду наконец писать о Ёси. Я выждал, не придет ли ко мне и вторая фраза, но увы. Сэцуко замурлыкала необычным, низким голосом.

Вот оно, — подумал я.

Проституция запрещена, громкая музыка — тоже. Но вывеска снаружи ничего не говорила насчет благовоний и сеансов или как там эта процедура называется. Насчет завершенности.

— Пожалуйста, не открывайте глаза. Я снова зажмурился.

— Билли, я хочу вам кое-что сказать. Вы меня слышите?

Я лежал в полушаге от нее, однако Сэцуко, наверное, боялась, что я уже проскользнул сквозь врата духовного мира. Я кивнул, стараясь не раскрывать гляделки — хоть бы дурацкий обряд поскорее закончился.

— Когда увидитесь с дедушкой, скажите ему — я прошу прощения. От всей души. Это не я приняла решение, все должно было быть по-другому. Со временем все прояснится.

— Оки-доки, — отозвался я. — Все?

— Вот еще что, — продолжала она, — вы должны знать. Я глубоко сожалею о причиненных вам неудобствах. Я приношу извинения от лица всех членов «Общества Феникса».

Прежде чем я осмыслил последние слова, что-то укололо меня в левую руку.

Глаза открылись сами собой.

В одной руке она держала шприц, в другой — револьвер. Трясясь всем телом, она отступала к двери.

— Зачем вам пушка? — вслух удивился я, и звук собственного голоса показался мне чужим.

Я попытался встать, но от затылка вниз по всему телу разливалась горячая волна. Сэцуко убрала шприц в сумочку и обеими руками сжала пушку. Я откинулся на футон. Мягчайшее ложе в мире.

— Погодите минуточку, — мой голос доносился из бездонной впадины.

Я снова попытался встать, однако ноги не работали. Нет, чувствовали они себя прекрасно, лучше не бывает, но для стояния годились не более, чем дельфиньи плавники. И зачем вообще вставать? У Сэцуко в руках — пушка. И Сэцуко получила свою завершенность.

Самураи считают, что нужно каждый день готовиться к смерти. Больше им делать нечего — кропать хай-ку да практиковать будзюцу125 время от времени. Я — человек занятой. Не всегда успеваю кофе с утра выпить.

На пороге Сэцуко убрала револьвер в сумку и достала мобильный телефон. Окинула меня взглядом на прощание и захлопнула дверь. Я еще услышал, как она делает звонок.

Телефон.

Я полез в карман, онемевшими пальцами пытаясь опередить подступающее беспамятство. Нащупал телефон срочной связи, которым снабдил меня Суда, и нажал на большую зеленую единицу. Где-то вдалеке, будто на храмовой колокольне, послышался звон. Мне привиделся храм на горе, полускрытый облаками. Внизу по мирной долине среди округлых зеленых холмов пробирается узкая речка. Монах снова и снова раскачивает колокол. С берега реки взлетает белая цапля. Я чувствовал, что проигрываю борьбу, и заставил себя в последний раз открыть глаза.

Глянь-ка — это я наверху, в зеркале.

21