Читаем Эскимо с Хоккайдо полностью

Сначала я наблюдал за стриптизершей, потом — за мужчинами, которые наблюдали за ней. Они смотрели на нее очень пристально, желваки так и ходили, мужчины с усилием втягивали в себя сигаретный дым, словно какой-то рекорд побить пытались. Здесь не орали, не хлопали в ладоши, как в американском стрип-клубе. Если эти ребята и радовались, они скрывали это очень тщательно.

Мне представились разрозненные картинки жизни этой девушки вне стрип-бара. Маленькая пепельница переполнена окурками, заляпанными помадой. Маленькая доска для глаженья. Модный журнал раскрыт на недочитанной статье о путешествии по Бразилии. Груды серого нестиранного белья. Орет телевизор — скучная дневная передача.

Не такие образы старалась она вызвать в фантазиях зрителей.

Я попробовал одеть ее консьержкой или студенткой из Хонго.56 Или стоматологом. Ничего не помогало. Странное дело: замечаешь на улице симпатичную незнакомку и тут же мысленно пытаешься ее раздеть. А когда незнакомку предъявляют в голом виде, воображение сразу пытается прикрыть наготу. Наверное, есть в этом некий дзэн, но он беспрепятственно проплыл мимо меня.

Музыка с грохотом завершилась, женщина стала кланяться в пояс, следя за тем, чтобы обе половины аудитории получили одинаково выгодный ракурс. Затем маленькими шажками, забавно покачивая ягодицами, сошла со сцены. Бурные аплодисменты и бесконечно краткая пауза.

Я уже недоумевал, зачем пришел сюда, но тут официантка высмотрела меня в углу и направилась прямиком к моему столику. Прикрыв рукой стакан, я покачал головой, но официантку не спугнул.

Она подошла вплотную и сообщила:

— Вас хочет видеть Калико.

Мне это имя ничего не говорило.

— За сценой. Сказала привести вас. — Официантка начинала сердиться, уперла одну руку в бок, другой держа поднос с напитками.

— Калико? — переспросил я, надеясь, что звучание заведет память с толкача.

Девушка испуганно, по-птичьи, оглянулась, наклонилась ближе к моему уху и настойчиво прошептала:

— Ка-ли-ко.

Это не помогло, и тогда она прибавила со вздохом:

— Ольга.

— Сольшаер?

Она закивала и вновь повторила фамилию, исказив ее до неузнаваемости.

Я одним глотком прикончил скотч и заказал второй, не успев сглотнуть кисловатый вкус первого. Перед встречей с Ольгой Сольшаер необходимо подкрепиться.

— Билли! Мать твою, как ты прознать, что я тут! Хорошо, что прийти! Садись, жопа! — завизжала она, обхватив меня обеими руками, так что я чуть не задохнулся, уткнувшись носом в розовое боа из перьев. Ошибки в японском и кошмарный шведский акцент никуда не делись, но со времени нашей последней встречи Ольга обзавелась еще парочкой ругательств.

Трогательная сцена свидания старых друзей разыгрывалась на глазах у женщины, которая скромно сидела на стуле позади Ольги. Та самая стриптизерша, которую я только что видел на сцене. Она курила сигарету, все еще голая, если не считать неуместно скромные синие панталоны — из «Секрета Виктории», отдела для бабушек.

В гримерной имелось только зеркало, туалетный столик и стул в брызгах краски. Шкаф с костюмами — пестрая смесь кожи, блесток, псевдошкур различных животных — занимал четверть полезного пространства.

Схватив меня за руку, Ольга сделала два шага и вытащила меня на середину комнаты, торжественно захлопнув за нами дверь. В воздухе явственно ощущался свойственный только ей аромат, густая смесь алкогольных паров и гниющих цветов апельсина. Во мне всколыхнулись воспоминания.

— Билли, это Таби, — представила нас Ольга. — Таби — Билли. — Я кивнул стриптизерше, и она кивнула в ответ, выпустив струю дыма. — Это не настоящее имя, а кошачье. — пояснила Ольга. — Скажи Таби, как тебе понравиться танец.

— Неплохо, — пробормотал я, но это прозвучало так глупо, что я поспешил добавить: — Вы сами выбирали музыку?

— Некоторые выбирают, — ответила Таби. — Я не выбираю. Мне все равно.

— Вот почему впечатление всмятку, — попрекнула ее Ольга. Таби только закатила глаза и сделала очередную затяжку. — Скажи, Билли, — снова принялась за меня Ольга, — когда ты смотреть ее выступление, какое дерьмо тебе лезть в голова?

Ольга обожает ставить людей в неловкое положение. Не мог же я сказать, что при виде обнаженной Таби мне представлялись гладильные доски и орущий телевизор.

— Сложная штучка, — увернулся я от прямого ответа. — Надо переварить.

— Ха! — громыхнула Ольга, оборачиваясь к Таби. — Публика иметь несварение, нахуй, потому что твое танцевание не иметь сюжетное единство.

Таби, поморщившись, стряхнула пепел в симпатичную маленькую пепельницу — примерно такую, какая мне и привиделась.

— По-моему, с сюжетным единством у нее все в порядке, — вступился я.

— Билли, отвали, — фыркнула Ольга. — Для Таби ты — старый хрен.

Я не обижался. В таких местах быстро обрастаешь подобной лексикой. Занимательно, что в большинстве случаев Ольга даже не понимала, что за брань слетает у нее с языка. На моих глазах она самым любезным тоном именовала продавщиц на Гиндзе «суками», подразумевая нечто ласковое, вроде «лапочки» или «дорогуши».