Читаем Эшелон на Самарканд полностью

Зайцам сказал: хотите в эшелоне остаться и в Туркестан отправиться — терпите. Лежите под самым потолком, втянув руки-ноги, а также носы и языки, — и чтобы шуму от вас было не больше, чем от улиток! Не кашлять, не чихать, вшей не искать. Дышать и то вполсилы. Если хоть одного обнаружат — ссадят всех. А ну по местам, живо! Взметнулось пацанье по нарам вверх и пропало, словно и нет никого. Только махоркой дешевой пованивает.

Кухоньку Деев прибрал как мог. Рассыпанную крупу собрал обратно в мешок, разбросанную посуду разложил по печкам-полкам, раскиданную траву сгреб в кучу. Так и встретил вернувшихся повара с комиссаром — ползая по кухонному полу и шаря по углам.

— Ревизию провел, — пояснил, поднимаясь на ноги и отряхивая пыль с колен. — Внеочередную.

Посмотрела на него Белая странно, ничего не сказала.

Добыча у них с Мемелей была знатная — две охапки сушеной черемши, еле дотащили до состава. Дикий чеснок пах так остро, что у обоих слезы проступили, пока несли.

Деев велел сейчас же раздать черемшу детям — с наказом, чтобы жевали старательно и подолгу; и скоро «гирлянда» наполнилась едким чесночным духом, а слезы покатились уже у сестер. Порцию в девчачий вагон Деев отнес сам. Так эшелон и покатил из Оренбурга, на версту воняя чесноком и увозя в одном из вагонов контрабанду — пару дюжин мелкого пацанья, притаившегося под самым потолком, над головами озадаченных девчонок…

До станции Донгуз тащились час — и весь час Деев простоял в своем купе, прислушиваясь к звукам за гармошкой. Как остановить комиссара, если та надумает выйти из купе и отправиться бродить по эшелону, — так и не придумал. Можно было о чем-то спросить (о чем?) или что-то рассказать (что?), но голова никак не хотела сочинять. Да и не умел он театры разводить.

Едва в комиссарском купе что-то скрипнуло, Деев рванул гармошку; но это Белая всего лишь устраивалась удобнее на диване, листая книгу, — одолженный в пассажирском томик Лермонтова; опустил смущенно взгляд, прикрыл дверь. А когда через минуту опять скрипнуло — опять рванул.

— Да что это с вами? — не выдержала комиссар.

— Побрей меня, — попросил о первом, что взбрело на ум.

За окном плыла бесконечная серая земля, едва прикрытая сухими травами, — ни тебе протоптанных тропинок, ни домишек, ни иных примет близкой станции.

— Брила же с утра.

— Еще раз побрей.

Она отложила книгу, встала и прошла на его половину. Глядела на него внимательно и строго, как на шкоду-пацаненка.

— Что случилось, Деев?

Вот оплошал-то, дурак! Хотел отвлечь внимание, а вместо этого — привлек.

— Рассказывайте немедленно: что произошло?

И смотрит пристально — будто ковыряется в нем.

Нужно отвечать. Или спросить что-то самому. Или глядеть непонимающе. Что-то нужно делать сейчас — хоть что-то нужно делать!

В оконном проеме по-прежнему дрожит-колышется степь.

— А не расскажете, так я и сама сейча…

Деев берет в руки строгое комиссарское лицо, что нависло над ним угрожающе, и целует в губы.

Поцелуй длится и длится. Длится и длится.

И желтая заоконная степь длится, простирается до горизонта. И длятся-тянутся провода вдоль путей, по синему небу. И рельсы тянутся, и тянется по ним пестрая «гирлянда», а следом — белые паровозные облака. И время длится, составляется из секунд и минут…

Как вдруг — рев паровоза: станция!

В окне косыми иглами — лезвия штыков. Топот шагов по штабному. Где начальник эшелона? Да здесь я, здесь… Вот и кончился поцелуй.

Заградотряд состоял из десятка солдат. У каждого — штык, патронташ на поясе. Командир в сбрую портупейную затянут, на поясе аж два нагана. Глядит на Деева как на преступника. Нет ли, говорит, недозволенных пассажиров на борту? Деев только головой качает: не теряй уже времени — иди проверяй!

Пошли по эшелону, от головы и до хвоста: пока половина отряда вагон изнутри изучает, вторая суетится снаружи — по рельсам ползает, щупая вагонное брюхо, и по крышам лазает, в трубы и люки носы сует.

В последние годы заградотряды часто работали по продовольственной линии — на пароходах отбирали у населения рыбу и соль, в поездах экспроприировали зерно, помогая государству заготавливать хлеб, — и Деев их навидался. Работали заградовцы по-разному: кто со злостью в сердце, будто потрошил не мирных людей, а бандитов, кто с шутками-прибаутками, весело, словно приглашая к этому веселью обираемых пассажиров.

Пришедшие нынче в «гирлянду» были суровы, под стать командиру. И дотошны, как оренбургский инспектор: не осматривали вагон, а едва не обнюхивали и не пробовали на язык — все щели и все закутки. На высокие третьи полки заглядывали исправно, во всех пассажирских.

— Людей ищете или блох? — не выдержал Деев, когда один заградовец поворошил штыком сохнущую ветошь для мытья сортира.

Даже отвечать не стали.