Читаем Эшелон на Самарканд полностью

— Почему вы перестали есть? — спрашивала у Деева строго. — И так уже на пугало смахиваете, до того отощали.

И как ей было объяснить, железной этой женщине, что его организм перестал нуждаться в пище? Уже давно отказался от сна, а теперь и от еды, и было это весьма кстати.

— Будете упрямиться — прикажу фельдшеру насильно вас кормить, как лежачего. Пока командуете эшелоном, есть и не болеть — ваша обязанность.

Деев старательно стучал зубами по кружке, делая вид, что хлебает; недопитую похлебку тайком совал под диван — Загрейке.

— А бриться почему перестали? Приказываю взять себя в руки и привести в надлежащий вид.

Бриться Деев был не против, но разучился: отчего-то стали дрожать руки. Дурная дрожь эта появлялась время от времени, и пару раз он уже поранил лезвием скулы. Боялся, что ненароком перережет себе горло, и отложил бритье до лучших времен. Признаваться в этом было стыдно.

А признаваться и не требовалось. Посмотрела Белая внимательно на впалые щеки его с запекшимися порезами и редкой щетиной поверх — и приказала выдать ей бритву.

— Помогу вам, — словно и не комиссар говорит, а другая женщина, с сердцем.

Мотает головой Деев, отнекивается — а она уже схватила мешок с вещами и вытащила со дна бритву.

— Ну-ка сядьте!

Усадила силком на пуф, развернула к свету за подбородок и давай по деевскому лицу шкрябать: без мыла, на живую — тонким лезвием по щекам.

— Распускаться нельзя, — говорит строго и сверлит его глазами, словно какого-нибудь пацаненка-шалуна. — Пустите слюни — всех за собой потащите. После Самарканда — хоть в запой, хоть в загул, если угодно. А пока мы в дороге — не сметь!

Пальцы у комиссара твердые, прохладные, а бритва острая, с волосок толщиной, — не вздохнуть и не дернуться.

— Думали, самое трудное — провианту посытнее достать и угля побольше? — Лезвие ходит по щекам широко, а шуршит громко, будто и не щетину режет, а густую траву. — А вот и нет! Голову спокойную сохранить, когда потери начнутся, — вот что трудно. Не ссать и не ныть и другим не давать. Вот оно где проверяется, ваше пресловутое милосердие! Доброта требует мужества. Ей нужен хребет покрепче и зубы поострей, иначе вовсе не доброта она, а слюнтяйство. Бездомного мальчишку на рельсах подобрать — слюнтяйство. Не спать и не есть, изводя себя, — слюнтяйство. И над каждым потерянным ребенком слезы лить — тоже слюнтяйство. Улыбаться вместо слёз и других детей дальше везти — это доброта.

Возразить бы, да не ровён час лишишься половины уха.

— Вы вывезли из Поволжья пять сотен детей, включая лежачих. Если довезете две трети, будете герой. Вот это будет настоящая доброта — доведенная до конца. Две трети — это больше чем половина. Две трети — это очень много.

«Какие такие две трети?!» — захотелось ему крикнуть. Какая-то она наизнанку вывернутая, твоя доброта, шиворот-навыворот! Я всех довезу! Всех, кто еще остался.

— А треть эшелона потерь — это разумная цена. Ее платят все, кто эвакуирует детей.

Цена?!

— И вы запла́тите. Впереди — добрая половина пути, да не по родным лесам-городам, а по чужим степям-пустыням. Спасти всех и каждого не выйдет. А вот спасти две трети — вполне.

Вдруг остро захотелось выбежать из купе, найти Фатиму и броситься перед ней на колени — обхватить руками, утопить лицо в мягком женском теле… Куда там! Голова — в железных комиссарских пальцах, под взмахами стального лезвия.

— В Поволжье голодают девять миллионов детей. Если спасем шесть — разве мало?

Ну а остальные-то три миллиона?!

— Спасем шесть миллионов детей — и через двадцать лет они нарожают в разы больше. Так выживают страны, Деев. И так выживает мир. Поймите это сейчас, по-настоящему поймите и согласитесь. И прекратите убивать себя.

Закончив бритье, Белая сдувает с лезвия волоски и защелкивает обратно в рукоятку.

Не в силах больше слушать, Деев закрывает глаза. В тот же миг скулу обжигает, а голову швыряет назад и вбок, чуть не вывихивая шею, — от крепкой комиссарской пощечины.

— Я буду брить вас каждое утро, — говорит Белая как ни в чем не бывало. — Если надо — бить по щекам и приводить в чувство. С этим я могу помочь. С остальным вы должны справиться сами.

* * *

В Оренбурге их загнали в отстойник, а паровоз увели в депо на профилактику: мост через реку Донгуз, в двадцати верстах от города, был взорван, и «гирлянде» предстояло дожидаться его починки. Пострадал мост не сильно, всего-то покорежило пути, но вот уже двое суток Деев ждал, пока проложат новые рельсы, и никак не мог дождаться: город был занят поимкой виновников происшествия — банды Яблочника.