Читаем Есенин полностью

— Нет виски! No! Дриньк, Серьежа! — всполошилась Дункан. Она встала из-за стола. — Дорогие друзья! Я благодарю всех за радушный прием, но мой муж и я устали с дороги. Я жду всех на «Вечере танца», 7 октября, в Карнеги-холл. Начало моего турне! Сол Юрок, надеюсь поможет вам с местами! — Она одарила всех лучезарной улыбкой и, подхватив Есенина под руку, вышла из зала, провожаемая аплодисментами.

Все последующие дни были заняты подготовкой к первому выступлению Дункан. По нескольку часов, стоя в номере перед зеркалом, она тщательно подбирала наряды для своих танцев. Заметно нервничала. Ее волновало настроение мужа. Есенин, неподвижно сидя в кресле, равнодушно глядел на нее, как на манекен, меняющий одежду, и курил папиросу за папиросой. Кажется, впервые за всю свою недолгую супружескую жизнь он почувствовал, что страсти почти не осталось, а раз так…

— Серьеженька! — прервала его мысли Дункан, опустившись перед ним на колени. — Изадора хочет, чтобы Езенин выходиль на сцену после танца, в рашен костюм!

— На кой черт?!! — нахмурился Есенин. — Пуркуа? Зачем?

— Америка должен видеть мой муж! Гений России! Публичный успех — это гарантия известности и славы. Тебя должен знат американский народ.

Сергей ласково улыбнулся, тронутый заботой жены. «Чем черт не шутит, — подумал он. — Может, и впрямь повезет и стихотворный сборник будет издан».

— Хорошо! Гуд! Yes! Я выйду! Как скажешь! — согласился Есенин, чем несказанно обрадовал Айседору.

Быстро переодевшись в один из своих экстравагантных нарядов, она повела мужа погулять по Бродвею.

7 октября Сол Юрок привез Дункан и Есенина в Карнеги-холл задолго до начала выступления. Чтобы пробиться через толпу поклонников, им пришлось прибегнуть к помощи полиции. Билеты были проданы заранее, а люди требовали еще! Несколько сотен толпились на улице в напрасной надежде достать хотя бы стоячее местечко.

Оставив Есенина в гримерной, Дункан пошла проверить сцену. Попросив дать свет, она придирчиво оглядела длинные занавесы, которые были освещены разноцветными фонарями, потом разулась и босиком походила по сцене. Когда появился оркестр, Айседора приветливо со всеми поздоровалась и попросила дирижера исполнить какой-нибудь фрагмент из Шестой симфонии Чайковского, чтобы послушать силу звучания. Грянул оркестр, и Айседора, молитвенно сложив перед собой руки, стала бродить по сцене, изредка импровизируя и повторяя отдельные движения. Довольная, она остановила дирижера:

— О’кей! Очень хорошо! Так будет хорошо! — Послав музыкантам воздушный поцелуй, она надела туфли и пошла за кулисы. В гримерной уже переодетый Есенин стоял перед большим зеркалом в высоких сапогах и ярко-красной рубашке. Он подпоясался голубым кушаком и вопросительно глянул на вошедшую жену: «Ну что? О’кей? Так гуд?»

— О! Yes! Любимый! Так карашо! Рашен мужик! О’кей!

Постучав, вошел дирижер. Скептически взглянув на Есенина, представился: «Натан Франко, дирижер оркестра!»

— Сергей Есенин, муж Дункан, — горько усмехнулся Есенин.

— Очень приятно познакомиться… Айседора, я хотел предложить в качестве прелюдии к вашим номерам программы исполнить несколько ранних вещей Чайковского, которыми он сам дирижировал на открытии Карнеги-холла, еще в восемьсот девяносто первом году.

— Гениально! — с восторгом согласилась Дункан. — Это настроит и разогреет публику! Я согласна, только дайте мне знак, на мой выход…

— Как же, непременно! До встречи на сцене, великая Дункан! — небрежно кивнув Есенину, дирижер вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

После третьего звонка в гримерную влетел Юрок:

— Айседора, зал переполнен! Люди ждут встречи с чудом Истинной Красоты! С Богом! Прошу! — Он распахнул перед Дункан дверь.

Айседора улыбнулась мужу и легко, словно помолодев на десяток лет, побежала по коридору к сцене.

Оставшись один, Есенин почувствовал такую невыносимую тоску, что на глаза навернулись слезы. Он прислушался к нарастающему шуму аплодисментов и первым звукам музыки. Что-то неясное, томительное, как ожидание недоброго, сдавило душу, не отпуская ни на минуту.

Он вытащил из внутреннего кармана пальто плоскую бутылку виски и жадно припал к горлышку. Сделав несколько глотков, Есенин будто оцепенел, чутко прислушиваясь к знакомому звону струн, внезапно зазвучавших в душе печально и торжественно. Это ощущение возникало в нем, когда слова по команде «свыше» выстраивались у него в голове в рифмованные строчки, только успевай записывать.