— Нет, не буду! — наотрез отказался Наседкин. — И тебе, Сергей, хватит, — попытался он забрать бутылку у Есенина, но тот спрятал ее за спину:

— Не лапай! Не хочешь пить — не пей! Ты!! Ты-ы-ы! — злобой полыхнули есенинские глаза, и Наседкину стало не по себе. Он знал, что рука у того тяжелая и может он ударить чем ни попадя. — Сволочи вы все, нет у меня друзей!.. Друзей нет, дома нет… жены… — он поморщился, — жены тоже не-е-ет! Разве это жена? — кивнул он в сторону столовой. — Подстилка! С Пильняком была!.. Я что, не знаю! А-а-а! — брезгливо поморщился Есенин и снова жадно глотнул из бутылки. Вытерев губы, он сполз по стенке спиной и присел на корточки.

— Только двух женщин любил: Изадору и Зину… любил! Любил! — И, словно прогоняя какие-то нахлынувшие воспоминания, замотал головой: — А теперь вот люблю… в голубом!

— Может, тебе правда полечиться, Сергей? — осторожно заговорил Наседкин. Есенин поглядел на него снизу вверх мутными глазами.

— В сумасшедший дом хотите меня запрятать? — прищурился он. — Надоел всем? Так и скажите! Правильно! Надоел! — Он тяжело вздохнул. — Я сам себе надоел, Вася! Как же мне тяжело! — Он отставил бутылку и закрыл лицо руками. — Слушай, я прочту…

Есенин отнял руки от лица и посмотрел на Наседкина абсолютно трезвыми глазами. Действительно, с ним происходила такая метаморфоза: когда он читал свои стихи, в голове наступало просветление. Потрясенный Наседкин не мог скрыть своего изумления.

— Как ты можешь так, Сергей? Пьешь и пишешь такие стихи!

— Пьяный я никогда не пишу, запомни!.. Читать… да! Но писать! Ни-ког-да!.. А стихи… Я сам удивляюсь… прет черт знает как! — Он, довольный, засмеялся. — Не могу остановиться! Как заведенная машина!

— А я так не могу! Я постоянно чувствую в себе неуверенность, — признался Наседкин.

— Стели себя, и все пойдет хорошо! Стели чаще и глубже… — Язык у Есенина стал немного заплетаться, глаза опять сделались хмельными, и в них заплясали чертенята. — Любишь Катьку? — вдруг спросил он ни с того ни с сего.

— Чего это ты вдруг? — удивился Наседкин.

— Любишь, спрашиваю? Она ведь у меня красивая баба выросла?

— Люблю, конечно! А к чему ты это?

— Любишь, а сам бросил ее там, торчишь тут, дурак, со мной… К ней иди, а то там Илья, и он ей кузен! И помоложе тебя! — подначивал Есенин.

— Действительно, чего мы здесь, пошли! Допивай, и пошли!

— А-а-а… испугался! — засмеялся Есенин. — Ладно, не боись: Катька девка честная! Однолюбка!.. Не то что я. Нет я, конечно, тоже однолюб… но… но… раз-но-ёб! — отчаянно покачал он головой. Наседкин тоже захохотал:

— Что есть, Сергун, то есть: из песни слова не выбросишь!

— Ладно, иди, я сейчас, допью только!

Наседкин ушел, а Есенин метнулся в прихожую, тихо оделся и, так же тихо открыв входную дверь, вышел из квартиры.

— Сергей! Сергей! — позвала Софья, выходя из столовой.

Она прошла на кухню, заглянула в туалет, ванную и вернулась в столовую.

— Сергей сбежал! — прошептала она, опускаясь на стул. — Как я устала! Я… я ненавижу его! Ненавижу-у-у! — прокричала она сквозь слезы. Сейчас только боль и гнев бушевали в ее сердце. — Он действительно сходит с ума! Я дважды заставала его пьяным, в цилиндре и с тростью, перед большим зеркалом в прихожей. Он разговаривал со своим отражением, замахивался на него тростью! Это так страшно! Страшно!

— Успокойся, Соня!.. Он просто, видимо, продолжает работать над «Черным человеком». А такое творчество требует колоссальной самоотдачи… — Наседкин хотел привести еще какие-то доводы, но совсем запутался. — Катя! Налей ей валерьянки… А мы с Ильей пойдем за Сергеем… Пошли, телохранитель, кинжал только здесь оставь.

Катя подошла к Софье, помогла ей подняться и уложила на диван, а Илья с Наседкиным, одеваясь на ходу, уже мчались вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Глава 9

БЕСПРИЗОРНИКИ

Илья первый нагнал Есенина, когда тот уже поворачивал за угол.

— Стой, брательник! Я с тобой!