Читаем Есенин полностью

Видя, что Есенин все еще не решается, Тициан поджег спичкой чачу, поднялся, держа перед собой рюмку, которая от горящего огня стала изумрудной, и произнес: «Чтоб вечно горел огонь души твоей, Сергей Есенин!» Он выпил горящую чачу залпом. Есенин от изумления даже рот открыл.

— Вах! Вах! Вах! — покачал он головой, подражая друзьям. — Вот это да! Поджигай и мне, Паоло! Поджигай, я тоже хочу огня в душе!

Паоло Яшвили поджег его чачу. Есенин также поднял горящую изумрудным огнем рюмку.

— За пламень ваших сердец, друзья! — Он уже поднес было рюмку ко рту, но Табидзе задул огонь. — Ты что, Тициан, зачем? Я выпью, я смогу! — загорячился Есенин.

— Верю, брат! Верю, Сергей! — Тициан обнял его за плечи. — Но это трюк! Если его не знаешь, можно обжечься! — Он снова налил себе чачи и поджег. — Смотри! В последний момент я успеваю задуть огонь. Гляди!

Табидзе, перед тем как выпить, у самого рта коротким выдохом сбил пламя:

— Вот!

Все зааплодировали.

— А я бы выпил, ей-богу! — уверял друзей Есенин.

— Верно, Сергей! Ты настоящий джигит! Ну, все вместе! Зажгли огонь! За великое братство поэтов!

Есенин вместе со всеми выпил «горящую» рюмку чачи и принялся за хаши.

— Здорово! У-у-у! — мычал он от удовольствия. — Оттягивает как! Чудо! Как будто и не пили всю ночь! Давайте еще по одному «огоньку».

— Нет, Сергей! Сначала хорошо поешь! — предостерег Леонидзе. — Успеем еще возгореть! Помни, нас еще бани ждут!

— Ах да, бани! — Есенин, макая хлеб в горячий жирный бульон и отправляя куски в рот, добавил: — Но после бани сам Бог велел: укради, но выпей!

Все одобрительно засмеялись.

— Кто бы спорил? По-моему, Бог прав! — пошутил Табидзе.

Вошли трое музыкантов и, расположившись рядом с их столиком, заиграли. Есенин вынул из кармана деньги и протянул Паоло:

— Будь другом, Паоло, передай им, они ведь всю ночь с нами были — и опять пришли!

— Спрячь! Спрячь сейчас же! — возмутился Паоло Яшвили. — Зачем обижаешь? Им уже заплачено! Вай ме! Тициан, ты видел? Он платить хочет! Что, денег много в Москве поэтам платят? Ты что?! Вах! — не унимался Паоло. Есенин растерянно поглядел на Табидзе.

— Запомни, Сергей! — поднял тот вверх палец. — В Грузии самый последний нищий не позволит гостю за себя платить! Рубаху последнюю заложит! Гордость не позволяет.

— Прости, Паоло, я не знал! — Есенин, смутившись, спрятал деньги обратно. — Там, в Москве, я привык… Всё всегда за мой счет.

— Это не друзья, это… это… — Паоло от возмущения не находил слов.

— Прихлебатели! — подсказал Табидзе.

— Как-как?

— При-хле-ба-те-ли, Паоло. Так они по-русски называются!

— Вай ме! Мы тебе что? Московские приебатели, что ли?

Есенин прыснул от смеха от его оговорки. Тициан поправил друга:

— При-хле… хлебатели, Паоло! Приебатели — это другое.

— Вах! Нехорошее слово — «прихлебатели»! А мы друзья, и этим все сказано!

Леонидзе, отставляя в сторону остатки хаши, предложил:

— Давайте по последней и в баню, а то мы здесь застрянем, я чувствую! — Он долил из кувшина остатки чачи и провозгласил: — За друзей! За Россию и за Грузию!

Вылезая из-за стола, Есенин почувствовал, что тошнота, преследовавшая его все утро, прошла и тяжелое похмелье сменилось легким приятным опьянением.

Хозяин подошел к нему с корзиной, набитой всякой снедью: фруктами, зеленью, жареной курицей, сыром и большущей бутылкой вина. Сняв с головы огромную кепку, он поклонился:

— Я слышал про вас от ваших друзей, они здесь частые посетители. Теперь всем буду показывать: «Здесь сидел за столом сам Есенин с нашими лучшими поэтами». Заходите еще! Паоло, не обижайся за хаши!

Увидев, как Паоло достает деньги, всплеснул руками:

— Как можно! Какие деньги?! Вах! Такая честь! Внуки мои гордиться будут! Сакартвело!

— Спасибо, отец! — обнял Есенин хозяина.

Серные тифлисские бани были действительно восьмым чудом света.

Весь в мыльной пене, на лавке разлегся Есенин, и банщик стал делать ему массаж. Он бил его по спине кулаком, загибал с хрустом руки, ноги и в довершение, сполоснув в тазу ноги, встал поэту на спину и начал осторожно топтать; во время этой процедуры Есенин застонал от удовольствия. Завернутый в простыню, как римский патриций, вошел Табидзе, и следом Паоло с Георгием.

— Ну, как тебе наши бани? — Табидзе что-то сказал по-грузински банщику, и тот засмеялся, продолжая прогуливаться пятками по есенинскому позвоночнику.

— Хо-ро-шо! Здо-ро-во! Ой, бля! Он меня всего изломал, какой-то варежкой, шершавой, как наждак! Всю кожу содрал!

— Это называется «кхеса», ею старую кожу стирают! А как бассейн? Серная вода? — горделиво поинтересовался Табидзе.

— Ой, не могу, все, хватит! Паша, скажи ему, всю душу мне раздавил! Ой, бля!

Яшвили засмеялся и сказал по-грузински:

— Хватит, замучил гостя!

И банщик тут же послушно прекратил «измываться». Он набрал полный таз талой воды и окатил ею лежащего в изнеможении Есенина. Табидзе помог ему подняться и накинул на него простыню:

— Теперь отдыхать!