Читаем Есенин полностью

— Ноу! Найн! Не могу, столько дел! В деревню поеду, в Константиново! Вот Катька сказала — наш дом сгорел, надо помочь. А я потом приеду, ты скажешь куда… Шнейдер мне сообщит! — Увидев выгружаемые чемоданы, он закричал носильщикам: — Эй! Эй! Ноу! Вот эти пять чемоданов мои! — Он небрежно пнул их ногой. — Их отдельно поставьте! Иван, проследи… и сумки эти… тоже!

Дункан слегка передернуло при виде хлопочущего над багажом Есенина. Ей очень нелегко было сохранять спокойствие и безмятежность, и только предстоящая забота о школе, о детях заставила ее овладеть собой.

Выйдя в сопровождении носильщиков, нагруженных многочисленными чемоданами, на привокзальную площадь, компания разделилась. Дункан со своими вещами и Шнейдер сели в открытую легковую машину и тронулись. Айседора прощально помахала Есенину своим длинным алым шарфом, и Есенин не выдержал. Стремительно догнав машину, он вскочил сзади на бампер: «Спасибо тебе, Изадора! Прости меня! Я люблю тебя… но больше не могу! Мне надо одному побыть… с собой разобраться… Но я приеду! — Есенин спрыгнул с машины. — Обязательно! Слышишь? О’кей?!»

Айседора уже не сдерживала себя, слезы вырвались наружу, и рыдания сотрясали ее плечи: «Лу-блу! Сер-е-жень-ка! Лу-блу!» — шептала она беззвучно.

Долго стоял Есенин, глядя вслед набирающему скорость автомобилю, увозящему частицу его сердца. Он успокаивал себя мыслью, что теперь сможет лучше разобраться в своем душевном состоянии, хотя отлично понимал — сделать это будет нелегко. Засунув руки в карманы, он повернулся к своим:

— Ну, а мы куда? Иван, вещи уложил? — Есенин с трудом выжимал из себя слова. О том, что творилось в его душе, можно было только догадываться по тому, как он исподлобья глядел на всех, как прикуривал папиросу дрожащими пальцами, по охрипшему голосу.

— Не изволь беспокоиться, Учитель! Все аккурат! — взял «под козырек» Приблудный.

— Может, к нам, а? Катя, ты как считаешь? — предложил Наседкин, виновато глядя на жену.

— Нет-нет-нет! Только ко мне! — с отчаянием в голосе торопливо заговорила Бениславская. — Умоляю. Сергей… Александрович! Все ко мне. А завтра в деревню… В Рязань, в Персию, в Баку, хоть к черту! Но сегодня ты мой, Сережа! Я… мне столько надо тебе рассказать, столько всего… Издательство, кафе… все знаю. Я для вас, Сергей Александрович, все газетные статьи сохранила… — Она улыбнулась, стараясь скрыть свое чувство, но было видно, как она боится, что Есенин откажет ей. И эта ее наивность была так трогательна, что Сергей шутливо поднял руки:

— Хорошо, сдаюсь! Но завтра в деревню, в луга! В Оке родной искупаться, смыть с себя Америку гребаную эту! Едем!

Кое-как разместившись в машине, доверху набитой поклажей, они тронулись с площади. Сергей немного успокоился, и в глазах его по-прежнему засветилась насмешливая улыбка. Со стороны могло показаться: вот счастливый искатель приключений наконец-то благополучно вернулся в родной дом! Но спокойствие улетучилось так же мгновенно, как и пришло. Ему вдруг померещилось, что в привокзальной толпе мелькнул знакомый чекист, который сопровождал его в заграничном турне.

— Все по-прежнему. Ничего не изменилось! Ну-ну, поглядим! Увидим! — невесело усмехнулся Есенин.

Неотложные дела заставили Есенина задержаться в Москве на несколько дней. Но вот наконец он с сестрой, Наседкиным и Приблудным выехал на родину.

На станции Дивово компания вышла из вагона, когда солнце стояло уже высоко. Мужики-извозчики, увидев гору чемоданов и богато одетого Есенина, заломили сперва семь рублей (до Костантиново было двенадцать верст), потом пять с полтиной. Наконец один сказал: «Трояк отдашь, барин, — повезу, а то и язык трепать неча. Это вам не прежние времена… Опять же норма дороже». Но повезли по полтора. Телеги медленно потянулись со двора станции. На первой — Есенин, Катя и Наседкин, на другой, нагруженной чемоданами, — Иван Приблудный. Как только обоз втянулся в луга и затрясся по ухабистому проселку, Есенина обняла оглушительная тишина. По ржаным полям ветер гнал волну за волной. Была середина лета. Высоко в небе пел свою немудреную песню жаворонок. Сладкий медовый запах, поднимающийся от цветущей гречихи, пьянил голову.

Молодой детина, в лаптях и белых онучах, в линялой навыпуск рубахе и в старом картузе на прямых желтых волосах, сидя рядом с Есениным, дергал веревочные вожжи, как бы желая помочь лошади. На станции он бахвалился, что «не удержишь», и теперь, видать, стыдился. «Но, анчихрист!» — кричал он, но лошадь лишь отмахивалась хвостом. Есенин увидел вдали коровье стадо и закричал: «Вон! Вон, глядите! Коровы! Коровушки… Без коровы нет деревни, а без деревни нельзя представить Россию!» Он соскочил с телеги, побежал в луга, сорвал пучок полевых цветов, вернулся: «Ух ты, как пахнут, ух! А, Кать? Понюхай!» Катя, счастливая, что наконец брат вернулся из Америки и что с ним все хорошо, улыбаясь его восторгу, понюхав цветы, стала плести из них венок. Наседкин тоже спрыгнул с телеги и, нарвав целую охапку разнотравья, забросал ею свою жену.